— Товарищ директор, это ваш долг, и вы должны его выполнить.
Однако директор не сдавался. Наконец он устало вздохнул и сказал:
— Приказа отдавать я пока не буду. Посоветуемся еще с нашими опытными скотоводами.
— Вот это верно, — поддакнул Дондок.
В самом конце совещания Галсандагва и Санжажав поставили вопрос о необходимости уже сейчас подкармливать скот, ослабленный болезнями, особенно маточное поголовье. Кроме того, они потребовали, чтобы на пастбищах подножный корм очищали тракторами.
Шаравдо не без ехидства сказал:
— Государственные средства — это ведь не собственные денежки. Знаете, сколько горючего надо, чтобы очистить такие огромные пастбища? Откуда я его возьму? Вы, дорогие мои, просто рехнулись. Если мы будем уже сейчас скот сеном подкармливать, что останется на большие холода и на раннюю весну, когда начнется отел? Нет, и не думайте; хватит об этом. Пора кончать, а то до рассвета заседать будем.
Сунув руки в карманы, чтобы не видно было, как они сами сжимаются в кулаки, Санжажав выпрямился:
— Что же вы предлагаете, дарга? Сено расходовать нельзя, средств не отпускаете. В таком случае вы должны знать, как избежать потери скота. Научите нас.
Не успел директор ответить, как в разговор вмешался Ламжав, заведующий одной из ферм.
— Думаете, только вы умные? Мы тоже не хотим, чтобы скот погиб. Но то, что вы предлагаете, никому не нужно. Сколько лет мы делали по-своему, а сейчас менять будем? Вы, если хотите знать, наш авторитет подрываете. Нельзя так.
— Ослабеет скот с начала зимы, так весной ему никакое сено не поможет. Надо рассчитать, сколько кормов сейчас израсходовать, сколько на весну оставить. Не хватит — закупим в ближайших машинно-сенокосных станциях или возьмем немного из неприкосновенного запаса. Эту зиму как-нибудь переживем, а на следующую заготовим кормов в достатке.
Шаравдо смотрел в сторону.
— Вы меня слушаете, товарищ директор? Это прямо к вам относится. О чем вы думали, когда планировали создание кормовой базы? Даже солому с полей не вывезли. Надо немедленно меры принимать, потом будет поздно.
Санжажав сел на место. Следующим взял слово Гунгажав. Он подошел к окну, неторопливо постучал пальцами по стеклу.
— Теперь позвольте мне сказать. Нельзя, товарищ директор, не считаться с мнением специалистов. За каким дьяволом вы тогда приглашали их на работу? Мне кажется, что последнее время вы и товарищ Дондок против всех идете, ни с кем не соглашаетесь. — «Сошлись топор с топорищем», — подумал он и продолжал, стараясь говорить спокойно: — Спрашивается, почему вы не прислушиваетесь к советам специалистов? Опыт не должен идти вразрез с наукой, теория и практика дополняют друг друга. Существовать сами по себе они не могут.
Шаравдо не перебивал Гунгажава, только жадно затягивался папиросой, пуская клубы дыма в потолок, где образовалось уже плотное облако. Лицо его побагровело, на висках вздулись вены. Нервно смяв папиросу, он привстал со стула и ледяным тоном произнес:
— Значит, по-вашему, директор не имеет права один решать? Неправильно вы понимаете демократию. Я вот как считаю: советуйся, но решай сам. Кто отвечает за госхоз? Директор! — И Шаравдо хлопнул ладонью по столу. — Все?
Дондок не спускал с Шаравдо прищуренных глаз, директорские слова были для него слаще меда. Санжажав брезгливо поморщился, ему неудержимо хотелось бросить в это отвратительное лицо самое резкое и обидное слово.
«Ну и орешек этот директор! Попробуй раскуси его! Зубы сломаешь!» — думал Санжажав, спускаясь с крутого крылечка. На северном краю неба тускло мерцали звезды. До приезда в госхоз жизнь казалась Санжажаву простой и светлой. Теперь же он понял: чтобы шагать по земле уверенно, как шагает полновластный хозяин, надо отдать ей всего себя без остатка.
Тискали, корежили землю первые морозы. В степи, там, где ветром сдуло снег, земля с глухим стоном лопалась. А крупный рогатый скот все еще оставался на осенних пастбищах. Кое-кто из скотоводов украдкой стал наведываться на зимники, приводить в порядок старые стойбища. Войлока в этом году завезли недостаточно, и каждый утеплял свою юрту как мог. Одни огораживали досками, другие обкладывали сеном, третьи наваливали сверху крупный, белый, как соль грубого помола, снег.
Санжажав не был дома три недели. Араты, выезжавшие в степь за соломой, не раз встречали доктора — в теплом дэле с синим сатиновым верхом, который подарила ему мать, и длинном, развевающемся на ветру шарфе он объезжал фермы. Больше всех доставалось от доктора Цэдэву. И поделом: он по-прежнему плохо работал, больше отлеживался в теплой юрте, забывал выполнять наказы фельдшера. Он мог целый день не поить овец. И конечно, не заметил, что у них стала вылезать шерсть — в отаре началась чесотка. Не раз советовал Дондок Санжажаву: