Санжажав долго и старательно умывался, причесал волосы. Не садясь к столу, прямо у плиты попробовал суп, затем съел большой кусок вареного мяса. Хорошо, наверно, когда дома кто-нибудь ждет. Можно поговорить, поделиться своими неудачами и радостями. Совсем другая была бы жизнь. Мать не раз говорила: «Одна голова хорошо, а две лучше». Вспомнилось письмо Цэрэндулмы: «Человек не может жить один. Нет у него тогда полного счастья. Пора и тебе подумать об этом. Только добрую, душевную найди».
Горько стало Санжажаву, когда читал письмо, будто он потерял что-то самое дорогое: Цэрэндулма стала женой Норолхожава. Разве он не знал, что это случится? И все же у каждого человека есть великое право — надеяться и ждать. Теперь ждать больше нечего. Как часто наши подруги становятся женами других! Он желает Цэрэндулме счастья. Охваченный воспоминаниями, Санжажав одну за другой вызывал в памяти картины прошлого и не мог остановиться, словно буйный конь, с которого сняли узду.
Пришел Намдак-гуай.
— Хорошо съездил? — спросил он. — Промерз небось до костей. Лютуют нынче морозы.
— Сегодня тепло, — невпопад ответил Санжажав, пытаясь отогнать грустные мысли.
— Да ты что, сынок? Около сорока градусов мороза! А ты «тепло». Может, захворал?
— Нет, я здоров, Намдак-гуай. Вы правы, холодно сегодня. Я здорово продрог и конь мой тоже. Едва до дому добрались.
— То-то же. Молодые всегда храбрятся. А жизнь, она, брат, того, не простая штука. Женился бы ты, — вдруг сказал Намдак-гуай. — А то в селе слухи ходят. Помнишь, девушка тебя провожала в Улан-Баторе? Так она ведь не твоя, верно? А вот наши девчата считают, что твоя. — Намдак-гуай многозначительно замолчал, и его старое морщинистое лицо озарила лукавая улыбка.
Санжажав недоверчиво усмехнулся:
— Какие могут быть обо мне слухи? Я и дома-то почти не бываю.
— А одной нашей девушке ты шибко по душе пришелся.
«Долгорсурэн!» — подумал Санжажав и провел рукой по лицу, чувствуя, как пламень стыда обжег ему щеки.
— Да ты не стыдись, дело твое молодое, парень ты у нас ладный, до работы охочий и собой не плох.
Он окинул Санжажава смеющимся взглядом.
— Шутите все, — сказал Санжажав, — кому я такой нужен. Неделями мотаюсь в степи, даже загорел на зимнем солнышке.
В дверь постучали. Посыльный — проворный парнишка, потирая озябшие руки, сообщил, что на вечер назначено совещание у директора.
Когда Санжажав пришел в контору, директорский кабинет был уже битком набит. Люди стояли в дверях, толпились в узком коридорчике. «Повестка — расширенное заседание», — подумал Санжажав.
Шаравдо нетерпеливо постучал по столу рукой. Шум не прекращался. Тогда директор несколько раз с силой ударил толстым карандашом по чернильнице. Постепенно все стихли. Шаравдо поднялся со стула, коренастый, широкоплечий, застегнул пиджак.
— Товарищи, есть приятная новость. Придется нашим строителям хорошенько потрудиться. Мы получили от государства триста тысяч тугриков. Их должно хватить на постройку трех помещений. Кроме того, я полагаю, что вы меня поддержите, одну постройку мы можем соорудить на собственные госхозные средства.
Директор замолчал, потом потер мокрые от пота брови — в комнате было душно — и продолжал:
— Вопросы будут? Нет? Тогда прошу высказываться.
— Есть вопрос. Какие именно помещения намечено выстроить?
Санжажав не заметил, кто задал вопрос.
— Отвечаю. Шестьдесят тысяч тугриков намечено израсходовать на постройку конторы. Сто восемьдесят тысяч — на зернохранилище вместимостью в триста тонн. И шестьдесят тысяч — на гараж для восьми автомашин. А на свои средства я предлагаю построить детский сад. Вот какие у дирекции планы, товарищи.
Директор сел. По комнате прошел легкий гул.
— Еще вопрос, разрешите?
К директорскому столу прошел стоявший неподалеку от Санжажава незнакомый ему пожилой арат о темным от ветра и солнца лицом.
— Что же, собственно, является главным в нашем хозяйстве, какая продукция? На что государство рассчитывает, ссужая нас деньгами?
Санжажав одобрительно кивнул арату, и тот продолжал:
— До сих пор наш госхоз считался животноводческим. А на нужды животноводства ничего не запланировано.
Санжажав взглянул на директора, и тот нервно поправил очки, сползавшие на нос. Вопрос, видно, пришелся Шаравдо не по вкусу. Санжажав протиснулся вперед и, ликуя, подумал: «Ну, держись теперь, директор».