— Куда он раньше смотрел, этот доктор? Других ругать любит, а сам на что годен?! Столько лет государство учило его, и все зря! Вовремя надо было скот лечить!
Санжажав делал вид, что слова эти его совершенно не трогают. В действительности же он жестоко переживал каждый случай заболевания скота.
Как-то раз Санжажав отправился к Цэдэву. На первый взгляд там все как будто обстояло хорошо. Однако Санжажаву почти сразу же стало ясно, что одному ему просто не под силу следить за всей отарой. Тогда Санжажав с огромным трудом, угрожая госхозу штрафами, добился для отары одного большого загона и велел разделить его на две половины — одну для совсем слабых животных, другую для тех, что еще держались на ногах. Два дня подряд он, не разгибая спины, вводил животным сыворотку.
Болезнь распространялась еще и потому, что осеннюю мойку провели не очень тщательно. Тут была и его вина. В этих условиях казалось невозможным продержать скот здоровым до весны. А весна — самое трудное для животноводов время.
Разъезжая по пастбищам в сопровождении двух фельдшеров, Санжажав все время испытывал чувство недовольства собою, а временами просто впадал в отчаяние. Вдобавок ко всему он ободрал до крови руки, которые и без того были в царапинах и ссадинах. Однажды, осматривая обморозившееся животное, Санжажав очень долго простоял на снегу, а вечером почувствовал, как ноги, словно налитые свинцом, заныли. Не раз, возвращаясь домой озябший и голодный, он вспоминал далекий Улан-Батор, Норолхо и Цэрэндулму — им хорошо, они вместе, а раз вместе, значит, все нипочем. Щемящая тоска охватывала Санжажава в такие минуты, и потом всю ночь он не мог уснуть.
Однажды, когда он в таком настроении приехал на отдаленное пастбище, встретивший его уже немолодой арат вдруг спросил:
— Тяжело вам у нас, доктор? Оно и понятно, нынче холода какие стоят!
Санжажав растроганно ответил:
— Нет, ничего. Я не мерзну. Просто сегодня у меня немного ноги болят. Это пройдет.
Старик улыбнулся, и они разговорились.
— Знаешь, сынок, когда я был молод, как ты, пришлось мне батрачить в одном богатом ауле — скот пасти. И за табуном ходить. А в том табуне было ни много ни мало три сотни лошадей, а может, больше, и за каждой углядеть надо. Недоедал, недосыпал. Одежонка на мне рваная была, заплата на заплате. Подметки от гутулов отвалились, так я их веревками привязал, а рукавиц совсем не было. И вот в такой холод едешь, бывало, в степь за табуном, зубами стучишь. А еды тебе никакой. Случалось, задерет волк жеребенка, подберешь объедки и радуешься. А спал я прямо на мерзлой земле, только плохонькую овчинку подстилал. Разгребешь снег ногами, спрячешься за сугроб от ветра и спишь. А пожаловаться некому. Ну и житье было! Только в молодости ничего не страшно. Теперь я уже старик. Но хоть на старости лет пришло ко мне счастье. Как говорится: «Когда зло достигает предела, приходит добро. У плохого есть конец, у хорошего начало». Все мои дети в люди вышли, а я здесь работаю, почитай, уже два года. Родным мне стал наш госхоз, опора моя, ни на что его не променяю.
Санжажав внимательно слушал арата. Он догадался, что старик нарочно рассказал все это, желая пристыдить молодого доктора, павшего духом, но виду не подал. С тех пор Санжажав решил скрывать от людей свое плохое настроение.
Арат пригласил доктора выпить чаю и обогреться. Шагая за ним следом, глядя на его сгорбленную спину, Санжажав ощутил жгучий стыд. Старый скотовод, столько испытавший на своем веку, едва умевший писать и читать, утешает его, здорового парня, которому государство дало образование, доверило большую работу… «Возьми же себя в руки, Санжа», — сказал он сам себе, невольно распрямил плечи и зашагал бодрее.
На другое утро Санжажав приехал во вторую бригаду. В морозном небе висело бледное солнце, временами сильный порыв ветра бросал в лицо снежной пылью. Надвинув ловуз{21} на самые брови, Санжажав подстегивал коня. Словно заснули укрытые снегом безмолвные поля, застыла степь. Но в бригаде царило оживление. Кончался год, и надо было подвести итоги работы. До нового года оставалось всего три дня. Санжажав отправился в загон.
— Почему силос не даете? — спросил он у одной из доярок.