— Споем вместе, — предложила она и, не дожидаясь его согласия, растянула мехи. Он смущенно улыбнулся, но отказываться не стал. Петь он любил, и об этом в госхозе уже знали. Все так же смущенно улыбаясь, Санжажав подался немного вперед, голос его, густой и сильный, заглушил звуки баяна. Пел он свободно и легко, словно в раздумье, слегка покачивая головой. Пел о том, как клонятся к земле травы под тяжестью росы, как шумит ветер в молодых тополях, как цветет черемуха и тихо плещется вода. Санжажав умолк и немного погодя снова запел:
Санжажаву долго хлопали, а Долгорсурэн дольше всех. Постепенно народ стал расходиться. Осталось лишь несколько человек, встретивших у новогодней елки утро. Санжажав с Долгорсурэн и Галсандагва с женой пошли в столовую. Но там уже ничего не было, все было съедено и выпито. Однако Санжажав пошептался с буфетчицей, и она достала откуда-то целых две бутылки. Вчетвером они уселись в укромном уголке. В столовой еще был народ. Санжажав налил всем вина, а ему даже досталась рюмка «столичной». Араты без конца подходили к Санжажаву. Каждый хотел чокнуться с доктором. Потом Санжажав поднял рюмку и негромко, так, чтобы его слышала только Долгорсурэн, как-то особенно мягко сказал:
— Я хочу выпить за то, чтобы мы с тобой ближе узнали друг друга.
— Это правда? — лукаво спросила Долгорсурэн.
Санжажав ласково и немного печально посмотрел на девушку. Таким растерянным и счастливым Долгорсурэн видела его впервые. Она вспыхнула:
— Право, какой ты… Я ведь не пью вина! — Но, заметив, как он сразу помрачнел, поспешила добавить: — А сейчас выпью. С Новым годом, Санжа!
Она пригубила рюмку. Санжажав подождал, пока она выпьет все до дна, и сказал: «Ну вот и хорошо», — и выпил свою.
Когда они вышли на улицу, слабый рассвет уже пробивался сквозь тучи. С запада дул сильный ветер. К утру он утих, но все же успел принести сюда ледяное дыхание гобийской пустыни. Молодые люди свернули за угол. Санжажав слегка захмелел, и это придало ему смелости.
— Может, зайдем ко мне? Посидим вдвоем — я хочу сказать тебе одну вещь, — стараясь перекричать ветер, заговорил Санжажав.
Долгорсурэн тотчас отняла руку.
— Еще чего не хватало! Я не Ринчинханда — по чужим домам ходить не люблю. А ты тоже — хорош. Чуть ли не ночью зовешь девушку к себе. За кого ты меня принимаешь!
Санжажав опешил и долго молчал, не зная, что ответить, и испытывая мучительную неловкость. Но когда он снова взял девушку за руку, она не сопротивлялась. Глядя на его побледневшее лицо, Долгорсурэн неуверенно произнесла:
— Может, пора по домам?
Ветер шевелил волоски на ее лисьей шапке, и от этого шапка казалась живой. Санжажаву захотелось ее потрогать.
— Рано еще. Ведь Новый год не каждый день бывает. Постоим еще немного.
— Нет! — решительно ответила девушка. — Я замерзла. До свиданья.
— Долгорсурэн! — упавшим голосом позвал Санжажав, но она даже не оглянулась.
С досады он сдвинул на затылок свой ловуз, не чувствуя, как мороз пробивается за воротник, и долго еще стоял, глядя ей вслед.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Весна пришла неожиданно: еще вчера царство снега казалось несокрушимым, а сегодня утром солнце обрушило на землю волны тепла. Снег стал вдруг ноздреватым, пахучим, в оврагах и падях засочились первые струйки талой воды. И побежали дни, теплые, радующие душу, рождающие надежду. Однако нет-нет да и подует с гор резкий ветер, начнет хозяйничать в степи, заберется под тэрлик, и кажется, будто и не было тепла. К берегам Скалистой начали свозить бревна. Со дня на день строители должны были приступить к сооружению моста. Намдак-гуай подвозил материалы и не переставая ворчал: не могли раньше мост построить, сколько горючего зря пропало, почитай, несколько тонн бензина в грязь вылили. Но конец этому пришел.
На одном из совещаний трактористов и шоферов Намдак-гуай поинтересовался, когда окупятся затраты на строительство моста.