Санжажав так увлекся своими мыслями, что перестал подхлестывать коня, а тот, воспользовавшись случаем, плелся шагом. Опомнился Санжажав, лишь когда солнце уже село и только отблеск его невидимых лучей окрасил горизонт в бледно-розовые тона. Санжажав хлестнул коня, и тот, сердито закусив удила, в один миг домчал его до дома.
Было уже за полночь, а Санжажав еще не ложился. По старой привычке он подводил итоги за день, блокнот, казалось, распух от всевозможных записей; тут были и диагнозы, и истории болезней, и методы лечения, и многое другое. Обычай записывать все, что произошло за день, Санжажав завел с первого дня приезда в госхоз. На плите уютно заворчал чайник. Санжажав налил в стакан крепкого до черноты ароматного чаю, и ему вдруг захотелось прочесть свои первые записи. Санжажав с улыбкой переворачивал страницу за страницей, как будто и не он писал эти сбивчивые, торопливые строки. Вот его запись о Ринчинханде. Милая девушка! Она первая поверила в его силы, поддержала его. Он непременно навестит ее в ближайшее время, как только соберется во вторую бригаду. Перевернул еще несколько страниц. Вот его знакомство с Цэдэвом, их разговор. Потом встреча с матерью Цэдэва.
А это что? Кровь бросилась Санжажаву в голову. Гулко забилось сердце. Кривые строчки, перечеркнутые слова — стихотворение о Долгорсурэн, первая запись, посвященная ей:
В конце стихотворения стояло несколько жирных вопросительных знаков. Дальше было написано: «Хороших девушек, таких, как Долгорсурэн, много. Но почему она все время норовит поссориться со мной?» Санжажав тихонько засмеялся. А что, если они с Долгорсурэн когда-нибудь будут вместе и она доберется до его блокнота? Ох, и достанется ему! Санжажав перевернул страницу. Вот запись о лошадях, которые погибли на скачках. Он так и не разгадал причины…
Давно уже перевалило за полночь, когда Санжажав сел за письмо своим университетским преподавателям. Еще утром он решил написать им. Надо было посоветоваться по некоторым вопросам. Закончив письмо приглашением приехать к нему на лето, Санжажав расправил затекшие руки. Начинало светать.
Разбудил Санжажава громкий стук в дверь. Он открыл глаза — на пороге стоял директор.
— Ну и спишь ты, доктор! Хоть из пушки пали — не разбудишь. Поднимайся, на работу пора!
Было уже совсем светло. Солнечные блики лежали посреди комнаты — значит, время близилось к полудню. Санжажав стал быстро одеваться. Впопыхах он никак не мог попасть в рукава, Шаравдо терпеливо ждал, рассматривая книги, лежавшие на столе.
— Ну, доктор, как дела с молодняком?
— Порадовать вас не могу.
— Как же так? Зоотехников и фельдшеров полно, а молодняк гибнет! Почему, спрашивается? Мер, значит, не принимают!
— А разве вы забыли ваш приказ: все силы бросить на уборку? Вот мы и остались к весне без теплых помещений, без… — Он не договорил.
Директор жестом прервал его, нахмурился:
— Сейчас еще припомнишь, как я тебе соломы не давал? Только знай, араты веками обходились без соломы! Ведь земледелие мы в последние годы стали развивать. Тебе это, конечно, неизвестно. И учти, в те времена ни ветврачей, ни зоотехников в помине не было. И ничего! Сейчас вас целая армия, а что толку? Ну что, скажи ты мне, дураку, толку?
— Не в одной соломе дело, товарищ директор.
— Ладно, приходи скорее в контору, поговорим. Только предупреждаю — приятного будет мало.
— А я и не сомневаюсь в этом, — не выдержал Санжажав. — Захочется вам поругаться — вы и зовете меня. Видно, больше не с кем.
Неизвестно почему, Шаравдо вдруг расхохотался. Его грузное тело сотрясалось от смеха. Вытирая слезы, он сказал:
— Не человек ты — бензин. Ну, а я люблю спичкой чиркать, вот и вспыхивает огонь.
Санжажав натянуто улыбнулся.
— Каковы же все-таки потери, доктор?
— Голов около пятисот.
— С ума сойти можно! А падеж прекратился?
— Почти.
— Почти! Нет, вы только послушайте, что он говорит! Плохо вы исполняете свои обязанности, товарищ ветеринарный врач. Под суд меня хотите подвести! Подумать только — пятьсот голов! Ладно, приходите в контору, там разберемся.