— Ты не знаешь меры! — возмутилась она. — Закон запрещает работать так, чтобы это вредило здоровью. Каждый человек имеет право на отдых. А ты что? Исключение?
Но Санжажав только рукой махнул — не мешай, мол.
Время летело быстро. Иногда Санжажаву казалось, что, будь в сутках не двадцать четыре часа, а все сорок восемь, ему бы все равно не хватило. В редкие свободные минуты Санжажав удивлялся, почему он не ощущает усталости. Напротив: такая жизнь ему даже нравилась.
Однажды из Улан-Батора пришла посылка. Там оказалось несколько толстых книг и письмо от Гомбожава и Мунхбата, его бывших преподавателей. Санжажав обрадовался, как ребенок, и едва не пустился в пляс. Письмо было теплое и сердечное. От него на душе стало радостно, и приподнятое настроение долго не покидало Санжажава. Учителя одобряли его исследовательскую работу. Особенно их интересовали опыты лечения сапа у лошадей. Вот что они писали:
«Изыскание средств лечения сапа является одной из самых насущных задач современной передовой науки. И задача эта — далеко не из легких. Здесь требуется большой труд, сложная работа. А главное — упорство и выдержка. Работа эта не скоро дает результаты. Может быть, пройдут годы. Будь готов к любым трудностям и неудачам, зато потом получишь благодарность от людей. Мы приветствуем твою смелость и стремление идти непроторенной дорогой, благословляем тебя на этот подвиг и сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь тебе…»
Санжажав перечитал письмо, задумался. Потом сказал вопросительно смотревшей на него Долгорсурэн:
— Дорогие мои учителя! Они всегда готовы поддержать в трудную минуту! Ах, если бы ты знала, Долгорсурэн, какие это прекрасные люди! Проводи я свои исследования так, как я это делал до сих пор, мне, пожалуй, и тысячи лет не хватило бы. А они вот прислали мне методические пособия, дают советы. Теперь я, можно сказать, вооружен до зубов. Они правы — в опытах спешка недопустима. А то: «Поспешишь — людей насмешишь».
Санжажав в возбуждении стал шагать по комнате.
— Что же ты собираешься делать? У тебя и так нет ни минуты свободной. Даже ночью ты думаешь о своей работе! Опять возьмешься за опыты? И со мной почти перестал разговаривать. Вот у меня скоро уборочная начнется, хоть бы посоветовал, как лучше ее организовать.
Санжажав остановился, внимательно посмотрел на жену и чуть-чуть улыбнулся.
— Ты, как всегда, права. Я и тебе ничем не помогаю, да и у самого дела не блестящие. А за опыты я непременно возьмусь. Начну все сначала, и если что-нибудь получится, ты первая узнаешь об этом. Обещаю тебе. Это письмо окрылило меня.
Долгорсурэн тоже улыбнулась:
— Разве тебя переубедишь? Ты у меня одержимый какой-то. Впрочем, если тебе интересно, урожай у нас будет не хуже прошлогоднего. Мы оросили восемьсот гектаров и с каждого га надеемся получить не менее семнадцати — восемнадцати центнеров. Только с подготовкой к уборке дела неважные, как и в прошлом году. Сушить зерно негде. Я буду метаться, а ты — подсмеиваться надо мной. Зимой вы все в один голос кричали, что солома осталась на полях неубранной. А нынче опять никому дела нет, что соломокопнилки валяются без присмотра, нет у них хозяина. И тебе дела нет. Очень уж ты увлечен своими исследованиями.
Долгорсурэн права. Заперся он в своей лаборатории, а о живом деле позабыл. И Санжажав спросил:
— Чем я могу помочь тебе, Долгорсурэн?
— Не маленький, должен знать. Кому партийная организация в прошлом году поручила организовать помощь в уборке зерновых? Тебе! А ты приехал тогда, нашумел, вызвал людей с центральной усадьбы, и на том дело кончилось. Вот поедем завтра со мной на поля, а потом, если нужно будет, с директором поговоришь.
Наутро, когда солнце еще пряталось за горизонтом, Санжажав завел мотоцикл и вместе с женой выехал в полеводческую бригаду. Было еще свежо. Степь, напоенная пряными ароматами трав, только пробуждалась. Как легко дышится! И кажется, что в такой день исполнится любое твое желание.
Они ехали на поле, называвшееся «восьмисоткой», потому что в нем было восемьсот гектаров. Нынешней весной молодежь госхоза отвела один из рукавов реки Скалистой сюда, в большую долину, которая начиналась от самой пади, носящей забавное название «Маленькая госпожа». И сейчас в долине колыхались налитые соком колосья спелой пшеницы, золотистые, будто тронутые загаром. Высотой она была по круп коню.