— С какой стати я буду людей осуждать? — быстро ответил Санжажав.
— А что в этом особенного? Человек ты ученый, можешь других поучить, помочь.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Намдак (так звали водителя) разговаривал с Санжажавом и в то же время не отрывал глаз от дороги, старательно объезжая каждую рытвину и впадину. Людям пожилым очень нравится поучать молодежь, и Намдак не мог отказать себе в этом удовольствии. «Ты не думай, — наставительно говорил он Санжажаву, — работать на селе — это тебе не в игрушки играть, там терпение нужно». Навстречу им неслись машины, груженные бочками масла, мешками с пухом, тюками шерсти. Санжажав знал, что шоферы любят, как говорится, с шиком обогнать какую-нибудь старенькую машину. Но Намдак отличался осторожностью. И это нравилось Санжажаву. Когда машин на дороге встречалось мало, Намдак запевал песню. У него был очень приятный голос.
Иногда он пел и так:
— Эту песню поют у нас по праздникам, — сказал Намдак, потом вдруг спросил: — А ты любишь верхом ездить? Настоящий мужчина на добром коне скорее, чем на машине, домчится. — И тут Намдак принялся расхваливать монгольских лошадей.
Проезжая мимо аилов{5} по берегам рек и речушек, Санжажав с интересом наблюдал, как доят коров, купают и поят молодняк. Когда-то он сам пас ягнят, и Цэрэндулма не раз подшучивала над ним. Славная она девушка! В полдень они достигли лощины Серой. Здесь паслось стадо. В маленьком синем озере, поросшем камышом, гогоча, плескались гуси. Вокруг белели юрты, между ними сновали всадники От этой картины так и веяло миром и спокойствием. Как красива и богата родина Санжажава!
— Намдак-гуай{6}! Может, остановимся? Мне хочется сделать несколько снимков.
— Можно остановиться. А ты и снимать умеешь? Вот погоди, не такие еще места проезжать будем, увидишь озеро У, реку Северный Тамир, Заг, Байдраг-озеро, которое называют «черная вода», всего и не перечесть. А здесь, в лощине Серой, всегда полно скота.
Пока Санжажав фотографировал аилы и стада, Намдак с тряпкой в руках хлопотал у машины.
— Сфотографируй меня, — попросил он.
«Вот кто настоящий хозяин техники», — подумал Санжажав.
— Намдак-гуай, давно получили вы свою машину? А сколько наездили?
— Девятнадцать месяцев она у меня. А наездил сто тридцать тысяч километров.
Трудно было в это поверить. Грузовик выглядел совсем новеньким, так и сверкал на солнце, — видно, в заботливые руки попал…
Они отмахали уже не одну сотню километров. В полуденный зной останавливались где-нибудь у воды, в тени деревьев, пили чай, закусывали. Особенно хорошо было ехать в часы утренней и вечерней прохлады. На четвертые сутки показался госхоз.
Солнце повернуло на закат. Машина миновала длинную зеленую лощину, притаившуюся среди суровых гор, и выехала в степь. Намдак улыбнулся.
— До центральной усадьбы госхоза осталось всего семнадцать километров.
Санжажав будто прилип к окну. Пошли пашни с коричневатой почвой, местами каменистой. Всходы поднялись высоко. Санжажав с радостью подумал: «Двух месяцев не пройдет, и можно будет косить. Хороший ожидается урожай, по всему видно». Казалось, пашням конца не будет.
— А дальше тоже есть пашни?
— А как же! Только за госхозом. Пять тысяч га нынче засеяли. Кормовых трав, да ячменя, да овса, чтобы зимой было чем скотину подкармливать.
— Все вы знаете, Намдак-гуай, будто ведаете хозяйством.
— Как не знать, — усмехнулся шофер, — кто горючее на поля подвозит, кто стройматериалы доставляет? Смотри-ка, лошади на пашню забрели.
— Ну и пусть, упитанная скотина реже болеет, — пошутил Санжажав.
— Где же табунщик? Куда он смотрит? Надо прогнать лошадей!
Намдак остановил машину, но не успели они сойти, как вдали появился табунщик. Намдак помахал ему шапкой, и табунщик подскакал, волоча за собой ургу{7}.
— Смотри, доктор, это наш табунщик Цэдэв, бездельник из бездельников, — сказал Намдак Санжажаву и тут, же обрушился на табунщика: — Ты что, не видишь, что лошади по полю гуляют? До того обленился, что и про табун забыл.