— Не знаю, как для других, для меня она очень хорошая. Но и ты не хуже, — шутливо добавил он, — только я опоздал, не стала ты меня дожидаться.
— Думаешь, раз ты женатый, можешь говорить, что на ум взбредет? — отрезала Ринчинханда.
Она немного проводила Санжажава. «Надо помочь Ринчинханде, она многих опередит», — думал Санжажав по дороге домой. Мысли его прервал цокот копыт, раздававшийся все громче и громче. Видимо, всадник гнал лошадь галопом. Обернулся. Пригнувшись к самой конской гриве, Долгорсурэн настегивала коня. Санжажав придержал поводья. Жена, наверное, была в тракторной бригаде, на осенней перепашке. Невольно приосанившись, Санжажав ждал, когда она подъедет. Кони их пошли рядом, но Санжажав в растерянности молчал — лицо жены было мрачно, губы плотно сжаты, тонкие брови сбежались к переносице. На мужа она и не взглянула.
— Как дела, Долгорсурэн? Что нового? Все в порядке?
Долгорсурэн молчала. Когда же она наконец заговорила, Санжажав невольно поежился, будто за воротник ему вылили ковш студеной воды, столько надменности и холодного презрения было в каждом слове жены.
— Лучше ты скажи, как твои дела, где ты сейчас был? Ты ведь, кажется, поехал в табун, а очутился на ферме. Дорогу домой забыл? Раз не можешь оторваться от своей Ринчинханды, зачем женился? И ребеночек небось твой. Люди зря говорить не станут.
Голос у Долгорсурэн дрогнул. Ошеломленный Санжажав чуть не выронил поводья. Мучительно искал нужные слова, но не находил. Растерянность мужа подтвердила подозрения Долгорсурэн. Санжажав заглянул ей в лицо. На серых, покрытых пылью щеках две светлые бороздки от слез. Санжажав пробормотал:
— Я осматривал новый коровник, и все. Укорять меня не за что. Поверь мне. — Он повернулся к жене, примирительно улыбнулся.
— Ах, вот оно что! Ты осматривал новый коровник? Так я тебе и поверила. Думаешь, жена твоя дура? Нет, дорогой. Коровник смотрят с директором или с учетчиком!
Санжажав молчал. Долгорсурэн еще больше распалилась.
— Меня не проведешь! Не на такую напал. Людей бы постыдился! Только сейчас, наверное, сидел с ней в обнимку, оторваться не мог. Думаешь, я слепая? Я все знаю. Ну, что же ты молчишь? Когда не надо — болтаешь, а тут слова из тебя не вытянешь. Бессовестный!
Долгорсурэн замолчала, чтобы перевести дух, небрежно убрала выбившиеся из-под косынки волосы. Она раскраснелась от волнения, на висках бились тонкие голубые жилки.
— Все молчишь? — снова заговорила Долгорсурэн, нервно теребя поводья. — Хотелось бы все же знать, сколько жен тебе нужно. Одна? Неужели? Да ты, я думаю, от целого гарема не отказался бы! Отказался? Не верю! Только не будет у тебя гарема. Подумайте, какой феодал выискался! Наложниц ему подавай!
Санжажав махнул рукой:
— Погоди, дай мне сказать. — Лицо у него пылало, словно ошпаренное кипятком. — Ничего такого, о чем ты говоришь, у нас с Ринчинхандой не было. Все это ты зря. А что она работник настоящий и за свое дело душой болеет, так это я кому угодно и тебе скажу! Ну, поговорили мы с ней, что же тут плохого? Я каждого нашего работника стараюсь получше узнать, а ты хочешь мне это запретить?
— У тебя все хорошие! Думаешь, без тебя вся работа станет? Вообразил себя государственным деятелем!
— Если не веришь, давай вернемся во вторую бригаду. Спросишь Ринчинханду, о чем мы с ней сейчас беседовали. Тогда тебе стыдно будет не только передо мной, но и перед ней.
— Хватит, что про вас на каждом перекрестке болтают! Хочешь еще и меня перед людьми опозорить! Никуда я не поеду!
— Тогда прекрати этот разговор! Если тебе так уж хочется сочинять, выдумай что-нибудь поинтереснее, а то заладила одно. Кого хочешь с ума сведешь.
— Тебе только скажи, что где-нибудь работает смазливенькая девчонка, стрелой помчишься, а в нашем госхозе хорошеньких девушек хоть отбавляй. Нелегко тебе, бедненькому, приходится.
Санжажав терпеливо ждал, пока жена выговорится, и не пытался оправдываться — его молчание подлило масла в огонь. Выдохлась Долгорсурэн лишь тогда, когда подъезжали к поселку.
Дома Санжажав ласково взглянул на жену и привлек ее к себе. На этот раз Долгорсурэн оказалась сговорчивее, чем обычно, и скоро между супругами воцарился мир.
С наступлением сумерек к Санжажаву неизменно приходила тревога, он привык к ней и относился как к старой назойливой знакомой, от которой нельзя избавиться. Лаборатория по-прежнему манила к себе молодого врача, и ноги словно сами несли его туда. Первое время Долгорсурэн казалось, что мужу скучно с ней, неинтересно, и она очень страдала от этого. Мысль о Ринчинханде не давала ей покоя, и Долгорсурэн стала следить за каждым шагом мужа. Но Санжажав был неизменно ласков и заботлив, и вскоре Долгорсурэн поняла, что он занят какой-то очень важной исследовательской работой.