— Почему ты так долго у нас не появлялся? Мы каждый раз тебя вспоминаем, а ты совсем нас забыл. Жена здорова? Сынок как? Все в порядке? Ну и слава богу.
— Почему овец в сарай не загнали?
— Цэдэв не велел. Говорит, они там сбиваются в кучу и жарко им. А от тесноты приплод могут выкинуть. Да и шерсть у овец желтеет. Подстилка быстро намокает. Поэтому днем овец лучше на волю выпускать. Я и сама так думаю.
— А Цэдэв где сейчас?
— На ферме. Вот-вот должен вернуться. Он теперь всегда делом занят. Меня уговаривает, чтобы я побольше дома сидела. Я, говорит, мама, сам все сделаю. Не успеет вечером домой вернуться, как начинает сено таскать, стойла отеплять, помещение для зимнего окота овец готовить. А то на ферму едет, на собрание. Не нарадуюсь я на сына. Так он у меня старается.
— Очень рад за вас. Я всегда говорил, что из Цэдэва человек выйдет, и не ошибся.
— Это вам спасибо, доктор. Сколько я от него горя натерпелась. А теперь Цэдэва не узнать!
— Не во мне одном дело. Главное, человек понять должен, что нельзя жить бездельником, за счет других.
Санжажав хотел было пойти взглянуть на овец, но в это время в юрту вошел Цэдэв. Радостная и чуть застенчивая улыбка заиграла у него на губах при виде желанного гостя.
— Я видел, как вы подъезжали. Но пришлось задержаться, несколько овец отбилось, я их искал, и потом надо было всю отару пригнать поближе к дому, чтобы вам удобнее было, — не переставая улыбаться, рассказывал Цэдэв. Но вот неожиданно улыбка сбежала с его лица.
— Ты что, Цэдэв?
— Вчера сюда приезжал Дондок. — Цэдэв замолчал.
— Ну и что, говори, не бойся!
— Замучил он меня, настоящий допрос мне устроил. Даже прошлый год вспомнил: чем овец лечили, какое им лекарство давали? Какой падеж был, какой отход молодняка? Всем интересовался. А под конец даже акты ваши потребовал. Я не хотел давать, какой он мне начальник, а он пристал с ножом к горлу — дай, и все. Ну, я и дал. Листал он их, листал, все чего-то выискивал. А потом спрашивает, не заметил ли я в поведении доктора чего-нибудь подозрительного. Тут я разозлился и сказал, чтобы он не смел так о вас говорить. С тем он и уехал.
Санжажав понял: тучи над его головой сгущаются — Дондок, видно, всерьез решил доказать, что доктор совершил преступление, и все же Санжажав спокойно спросил:
— А еще что он говорил?
— Как будто ничего особенного. Ах да, еще он допытывался, за что мне благодарность дали и премию.
«Кажется, Дондока интересует мое отношение не только к животным, но и к людям тоже», — подумал Санжажав.
— Не понравилось мне это, — сказал Цэдэв, — уж не за дурака ли он меня принимает? А я ведь сразу смекнул, в чем дело: утопить он вас хочет, вот что, потому и выспрашивает, что да как. Эх, и расстроился же я, доктор!
Ну и денек выдался! С утра пришлось утешать Намдака-гуая, теперь Цэдэва.
— Не беспокойся. Ничего у него не выйдет. Что бы ни случилось, я за себя постоять сумею. Правду всегда доказать можно.
Цэдэв в раздумье покачал головой. Нет, от такого, как Дондок, всего можно ожидать.
— Ладно, лучше пойдем работать. Дни короткие, надо управиться до темноты.
Они вышли из юрты. Санжажав осмотрел каждую овцу, заглянул в каждое стойло. Затем взял у Цэдэва блокнот и подробно записал все свои указания.
— Главное — чистота, — сказал Санжажав.
Сумерки уже опустились на степь, когда Санжажав стал собираться в обратный путь.
— Что еще у тебя? — спросил он, садясь в седло и заметив, что Цэдэв стоит в нерешительности.
Оглянувшись на мать, Цэдэв тихонько попросил:
— Поедете во вторую бригаду, отдайте, пожалуйста, Ринчинханде это письмецо. — Он достал из-за пазухи конверт и протянул Санжажаву.
— Непременно отдам. На этих днях я там буду. Может, ей так что-нибудь передать? Не стесняйся, я скажу.
Цэдэв колебался, и, к своему удивлению, Санжажав увидел, как парень провел рукой по лицу, будто стирая с него непрошеную краску. Несмотря на холод, вся кровь бросилась Цэдэву в лицо. Но Санжажав сделал вид, что ничего не заметил, простился и уехал. Сумерки окрасили степь в лилово-синие тона. Под копытами коня поскрипывал снег. От падей тянуло ветром.