Санжажав дважды перечитал документ, от которого теперь зависела судьба его исследовательской работы, ставшей частью всей его жизни. Он поднялся из-за стола и, в упор глядя на Норолхожава, сурово сказал:
— Вы подошли к моему делу крайне несерьезно. Кому-то поверили на слово, а со мной даже толком не побеседовали. Хотите уйти от главного, ответственности испугались? Ваш акт никуда не годится. Он затемняет, искажает факты. Я категорически протестую. Это мое последнее слово. Кстати, вы беседовали с руководством госхоза?
— Это вовсе не обязательно. А что акт мой пришелся вам не по вкусу, это дело ваше. Я написал сущую правду. И будь у вас хоть капля здравого смысла, вы не стали бы лезть на рожон. Как говорится, повинную голову и меч не сечет. А вы стараетесь увильнуть от ответственности. Стыдитесь!
Голос Норолхожава дрожал от негодования, тонкие ноздри его раздувались.
— Вот каким вы стали, Норолхожав. Кто мог подумать… — задумчиво произнес Санжажав, испытывая смешанное чувство грусти, жалости и отвращения. У него слегка кружилась голова, хотелось настежь распахнуть окно и вдохнуть свежий воздух. Однако ноги, как назло, будто приросли к полу и не повиновались.
Он не отрывал глаз от Норолхожава. Дорого бы он дал за то, чтобы все это оказалось дурным сном. Но это было явью, перед ним стоял его закадычный друг, который вынес ему смертный приговор. Впрочем, посмотрим еще, кто окажется правым. Норолхо был очень бледен. Санжажав впервые заметил, что глаза у него желтые, с беспокойно бегающими зрачками.
— Как же ты дошел до этого? — спросил Санжажав.
— Сейчас речь идет не обо мне. Вы, кажется, изволили («Слово-то какое подобрал — изволили!») выразить недовольство нашим заключением, обжалуйте его в любую инстанцию. Это ваше право.
— А вы что скажете? — обратился Санжажав ко второму члену комиссии, который в нерешительности стоял в дверях.
— Я еще вчера говорил, что у меня несколько иное мнение. Хотя многое и для меня остается загадкой. Товарищ Норолхожав требует, чтобы я подписал акт. Возможно, я это сделаю, но с оговоркой.
— Что ж, мне остается лишь поблагодарить вас за искренность.
Санжажав сделал шаг и нечаянно оказался рядом с Норолхо, тот невольно заслонил лицо. Санжажав рассмеялся.
— Не бойся, не ударю. Иди своей дорогой.
Не глядя на Санжажава, Норолхожав, стараясь придать своему голосу мягкость, сказал:
— Полагаю, что вам хоть и не нравится акт, а подписать его придется. Пожалуйста, поставьте здесь ваше имя.
Санжажав еще раз пробежал глазами четыре густо исписанных страницы и на последней размашистым почерком написал:
«С материалами акта и его выводами согласиться не могу, поскольку они не соответствуют истине. Санжажав».
Прочитав это, Норолхожав деланно засмеялся:
— Советовал бы вам согласиться. Как бы не пришлось впоследствии раскаяться. Может, передумаете, пока не поздно?
Но не таков был Санжажав, чтобы испугаться громких слов, которыми прикрывался наглый демагог и бюрократ. Санжажав прищурился и неожиданно присвистнул.
— Нет, и еще раз — нет!
Тут Норолхожав дал волю своему озлоблению. Он вернулся от дверей и, захлебываясь от ненависти, крикнул:
— Никогда, слышишь, никогда из тебя не выйдет ученого! Ученым надо родиться! Куда же ты лезешь, дурак, слепец?! Остановись, пока тебя не упекли за решетку!
Он задыхался от ярости и не выбирал выражений. Санжажав, напротив, был удивительно спокоен. Первым его побуждением было указать на дверь распоясавшемуся чиновнику. Но он этого не сделал. Он только повернулся к Норолхожаву спиной и стал вполголоса напевать какую-то песенку — о весне, о степном раздолье. Норолхожав вышел, хлопнув дверью так, что жалобно зазвенели стекла.
Чувствовал он себя отнюдь не победителем. На душе было прескверно. Поймав на себе сочувственный и в то же время укоризненный взгляд своего спутника, Норолхожав зло бросил: «Перемелется — мука будет», — на что тот ничего не ответил, лишь вздохнул и покачал головой.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Душевное напряжение последних дней не прошло бесследно. Санжажав заметно осунулся, побледнел, словно с лица его сошел загар, на щеках обозначились складки — предвестники морщин. Он стал угрюм, молчалив. Но держался по-прежнему прямо, походка его не утратила твердости. Только в выражении глаз и в непривычно вялых движениях сказывалась иногда усталость. Но и ее он как-то не замечал в море забот и дел.