— Не лезьте на рожон, доктор, — посоветовал помощник прокурора, — а то заварите такую кашу, что вам и не расхлебать. Можете заниматься научной работой, никто вам не запрещает, только помните, что нужно более бережливо обращаться с объектом ваших исследований, держать в курсе дела общественность, — словом, подходить к своей работе с полной ответственностью. Вот чего я требую от вас как представитель народной власти. Надеюсь на ваше благоразумие!
— Не стану я платить штраф, — хмуро повторил Санжажав. — Я обжалую решение прокуратуры в вышестоящие инстанции.
— Это как вам угодно, — холодно ответил помощник прокурора, и на этом они расстались.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Возвращаясь домой, Санжажав не удержался, чтобы не заехать на скотоводческие участки. Мало ли что могло случиться за время его отсутствия! Кроме того, ему хотелось скорее взяться за работу, чтобы вернуть себе душевное равновесие. Пробыв в степи несколько дней, Санжажав наконец вернулся на центральную усадьбу. Волнуясь, вошел в дом. Долгорсурэн кинулась ему навстречу, обняла, потом отпрянула назад и несколько мгновений стояла так, зачем-то оправляя безукоризненно отглаженные складки тэрлика. Санжажав привлек жену к себе, заглянул в глаза, полные любви и тревоги.
«Ну что?» — спрашивал ее взгляд.
— Пока отделался строгим предупреждением. Представь себе, прокуратуре известен каждый мой шаг.
— Уж наверное не без помощи Дондока-гуая.
— Может, он, а может, и нет.
— И больше ничего не сказали?
— Штраф потребовали. Я отказался.
— Ну и зря. Нашел, из-за чего спорить. Вечно ты с чем-то не согласен. Знаешь, есть поговорка: «Не человек, а плохо пригнанное топорище». Никак с ним не управишься. Так и с тобой. Я бы на твоем месте согласилась на штраф.
— Дело не в деньгах, а в принципе. Тебе, конечно, больше по душе люди податливые, сговорчивые. Но я не такой и не хочу таким быть.
Долгорсурэн высвободилась из объятий мужа.
— Не говори ерунды, Санжа, ведь сам потом пожалеешь об этом.
— Ну ладно, я не хотел тебя обидеть. Только знаешь, что плохо? До сих пор еще не перевелись у нас люди, которым ничего не стоит втоптать другого в грязь.
«Не может забыть приезд своего приятеля Норолхо», — догадалась Долгорсурэн.
— Разве можно на основе личных наблюдений, из чувства симпатии или антипатии, не поговорив ни с кем, даже со мной, просто так зачеркнуть весь мой труд, а меня самого очернить? Вот если бы он поездил по участкам, побеседовал с аратами, тогда — пожалуйста. Как бы ни был умен человек, какой бы высокий пост ни занимал, ничего он не стоит, если с народом не связан. Бюрократизм — страшная вещь, Долгор! Страшнее чумы!
— Ладно, Санжажав, я все понимаю… А сейчас умойся с дороги, и будем чай пить.
На другой день Санжажав пошел к директору с твердым намерением сообщить ему о том, что он собирается в третий раз поставить свой опыт. Близилась весна, земля томилась в предчувствии долгожданного освобождения от сковывавших ее ледяных пут. Она жаждала солнца, и дремавшие в ней зимой силы рвались на волю. Весна вселяет надежды, рождает мечты. И Санжажав решил во что бы то ни стало добиться своего. Долгорсурэн принялась было его отговаривать:
— Повремени, Санжа, пусть о тех твоих неудачах забудут.
Но он только рукой махнул и грубовато пошутил:
— Боишься, что не налюбуешься мной, в каталажку посадят?
Долгорсурэн рассердилась до слез.
— Сколько же снова погибнет лошадей? — спросила она.
— Думаю, что немного. Я несколько изменил метод исследования, и, кажется, что-то получилось. Не терпится проверить.
На этот раз Санжажав собирался сделать прививки, по крайней мере, сотне лошадей. Услыхав об этом, Долгорсурэн, которая вышла его проводить, даже остановилась.
— А если опять неудача? Значит, пятьдесят лошадей погибнет. Какой ужас!
— Я не всем сразу введу сыворотку. Сперва пяти, затем десяти, затем двадцати, а потом уже всем остальным.
— Тебе виднее, Санжа, — ответила она, видя, как загорелись у мужа глаза, — только лучше бы ты обождал немного.
Санжажав вошел в директорский кабинет. Там было много народу, входили и выходили какие-то люди с бумагами. Одни требовали подписи Шаравдо для отправки их в Улан-Батор; другие просили утвердить нормы по бригадам, некоторые задерживались у директорского стола, спорили с Шаравдо. Директор сидел за столом в тесном окружении посетителей и, конечно, не видел, кто входит в кабинет. Войдя, Санжажав услышал, как директор кому-то громко говорил:
— Почему вы не хотите решить вопрос самостоятельно? Больше инициативы — и дело пойдет на лад. Вы просто боитесь ответственности.