— Когда «вонючка» вызовет меня, скажи, что я в лазарете, — глухо донеслись из шкафа слова Мальсагова. В дверях появился Старосевильский.
— Встать смирно! — прозвучали слова Алмазова, едва успевшего отскочить от шкафа.
— Господин преподаватель, в 1-ом отделении 4-го класса все обстоит благополучно. По списку кадет 45, один в лазарете, на лицо 44, — несколько волнуясь, отрапортовал Алмазов.
— Садитесь, — направляясь к кафедре, безразлично проронил Старосевильский. Он, как всегда, не торопясь развернул классный журнал, сверху положил всем знакомую черную книжку, по которой вызывал кадет, повесил на доску принесенную им диаграмму и, опершись на длинную указку, начал лекцию. Читал Старосевильский сочно и увлекательно, чеканя каждое слово, отчего фразы и мысли приобретали свою выпуклость и колоритность. Сегодняшняя лекция была посвящена царствованию Петра Великого, его реформам и войне со шведами. В средине лекции в класс нежданно вошел полковник Гусев и, осторожно ступая, направился к своему шкафу. В руках воспитателя серебром блеснула связка ключей. Сорок четыре головы, оторвавшись от реформ Великого Петра, инстинктивно повернулись направо. Тихо щелкнул замок… Воспитатель на половину приоткрыл дверцу шкафа, с минуту постоял и, не обнаруживая на лице тени какого-либо удивления, закрыл дверцу и сел на свободное место передней парты. Увлеченный собственным красноречием, Старосевильский с подъемом красочно закончил лекцию, конечно, не почувствовав, что мысли всех 44 слушателей были не на полях Полтавской битвы, а в воспитательском шкафу, дальнейшая история которого интересовала их больше, чем Петр Великий с его великими реформами.
Старосевильский сел за стол, развернул маленькую черную книжку и последовательно вызвал Лепарского и Лисичкина. Оба кадета, к радости преподавателя, дали вполне удовлетворительные ответы и очень скоро были отпущены на свои места.
— Мальсагов! — прозвучало в воздухе.
Могильная тишина была ответом на вызов преподавателя.
— Мальсагов! — чуть раздраженно повторил Старосевильский, поверх очков отыскивая в классе знакомое лицо кадета.
— Мальсагов в лазарете, — спокойно сказал полковник Гусев, сразу разрядив атмосферу. Муратову пришлось не легко. Старо севильский добросовестно погонял его по заданному уроку, используя для этого также и время, предназначенное для Мальсагова.
Резкий звук трубы возвестил окончание урока… Старосевильский, пораженный небывалой тишиной, покинул класс. Полковник Гусев продолжал невозмутимо сидеть за партой. В воздухе слышалось жужжание мухи.
— Ну, что же, освобождайте пленника, — спокойно сказал воспитатель.
Никто из кадет не сдвинулся с места.
— Умели посадить, имейте мужество и освободить, — так же спокойно продолжал полковник Гусев, пристально глядя на Алмазова.
Низко опустив голову, покрасневший Алмазов быстро приблизился к шкафу, открыл дверцу, и через секунду перед затаившим дыхание классом предстала потная фигура неудачника гениальной шалости.
— Мальсагов, за мной, — строго бросил воспитатель, покидая класс.
Мальсагов вернулся в класс только через час. Вид его был подавленный, и на многочисленные расспросы кадет он сухо ответил, что больше никогда не сядет в шкаф и категорически отказался удовлетворить любопытство друзей, о чем так долго говорил с ним воспитатель, и как наказал. Как это часто бывает в молодости, история с Мальсаговым быстро забылась, уступила место другим моментам жизни и всколыхнулась снова в субботу, когда Искандар, к удивлению всего класса, был отпущен в отпуск.
Полковник Гусев был гуманным, добрым и мягким человеком. Он редко наказывал кадет, и прежде чем наказать старался воздействовать на проказника словом, добиться его раскаяния и сознания вины. Он считал, что теплое, разумное слово, сказанное с глазу на глаз с виновным, в конечном результате приносит большую пользу, чем данное с горяча наказание. Эти гуманные начала в воспитании кадет не разделялись большинством воспитателей корпуса, и совершенно не понимались самими кадетами, считавшими, что каждый открытый проступок, так или иначе, должен быть наказан. Молодость просто не понимала, что своими гуманными мерами воспитатель постепенно воспитывал в них любовь к правде, пробуждал в них честь, которая никогда не боится сознаться в правде. Молодость жила своей неглубокой психологией, выдвигающей на первый план вопрос — «почему не наказан?»