…Брагин мчался курьерским в Москву, покидая, может быть навсегда, родной корпус, милый Симбирск, мечты и мысли безоблачной юности. Сидя в купэ, он через окно видел, как промелькнули, вросшие в землю бедные постройки пригорода, лес Киндяксвхи, Гончаровский обрыв, уходящая в даль серебряная лента Волги, а за ней, в туманной перспективе, неясные контуры жизненного пути… Загадка… лотерея… Что дальше?.. Куда дальше?.. Он стал прислушиваться к стуку колес и скоро нашел ответ своим мыслям. Каждое колесо в своем то замедленном то в частом обороте словно говорило ему — «сцена… сцена… сцена», словно призывало его к определенному решению итти путем своих многочисленных родственников, отдавших свои жизни родному искусству. Он заснул под сладкую музыку колес, с непоколебимым решением — «на сцену».
…Москва… Казанский вокзал… перрон… множество людей с ищущими взорами…
— Мама!.. Мама!.. — кричит Брагин с подножки вагона.
— Сын! — слышит он ответные слова счастливой матери.
Объятия, поцелуи, и он чувствует, как по его щеке скатываются одна за другой теплые слезинки… Счастливые слезы матери.
Огромная столовая Брагиных залита светом двух люстр, по стенам тут и там горят причудливые бра, хрустальные подвески люстр сверкают мириадами звезд. За столом вся семья и родственники. Дед специально приехал из Саратова, сестра Маруся из Тульского имения, дядя Саша — артист большого театра, тетя Надя, Райская Доре — артистка драмы, братья и сестры. Из посторонних — артисты Николай Николаевич Васильев и кумир Москвы Миша Вавич. Жоржик, как юбиляр, сидит на почетном месте рядом с дедом. Через весь стол напротив его — мама, и он все время чувствует на себе теплоту и счастье ее лучистых глаз. Шумно, весело и как-то по семейному душевно и тепло…
— Что думаешь делать дальше, сын? — послышался ласковый голос мамы. Головы всех повернулись в его сторону, и через секунду тишину прорезал его четкий, уверенный ответ.
— Я иду на сцену, мама…
— Браво Жоржик… браво, — первой прокричала экспансивная тетя Надя. Ее поддержали дядя
Саша, Васильев, и только мама, казалось, была далека от минутных восторгов, вызванных ответом сына.
Разошлись последние гости, потушены люстры… Все, повинуясь какому-то неписанному закону, отошли ко сну. Мама ласково обняла сына за шею, и введя его в розовую гостиную, кротко сказала: — Я хочу поговорить с тобой, Жоржик.
Жоржик молча опустился в кресло подле мамы. Розовый свет, струившийся из под большого абажура, выхватил из полумрака сосредоточенное лицо мамы.
— Жоржик, я не против того, чтобы ты в своей дальнейшей жизни пошел по пути твоих многочисленных родственников, но сцена тяжелый, тернистый путь, усыпанный шипами людской зависти, интриг, тщеславия… На сцене надо быть сильным, мужественным, а ты еще ребенок… Тебе неполных семнадцать лет, к тому же по линии отца, ты происходишь из военной семьи… — Мама остановилась, но, увидев вопрошающий взгляд сына, прижала его к груди и продолжала: — Я хочу, чтобы ты пошел в Военное училище, отслужил бы родине законные три года, и тогда, уже хлебнув самостоятельной жизни, ты, если найдешь нужным, можешь сменить военную карьеру на великое служение искусству.
Жоржик, молча обнял маму, приложил к губам ее седеющие виски, — это был молчаливый ответ сына матери. Через несколько дней Брагин записался юнкером в Александровское Военное Училище, что на Знаменке. Спутником его юнкерской жизни остался Володя Лисичкин.
Через неделю семья Брагиных выехала на дачу в Петровско-Разумовское, где Жоржик быстро вошел в компанию, окончившего 3-й Московский кадетский корпус и тоже вышедшего в Александровское военное училище, кадета князя Друцкого-Соколинского. Компания была беспечная, шумная, веселая. Ежедневные встречи «кукушки», из маленьких вагонов которой высыпали на лоно природы нарядные москвичи и москвички, пикники, поездки верхом, а вечерами танцы в курзале, были той атмосферой, в которую радостно окунулся Брагин перед ожидающей его суровой и казенной жизни военного училища. Душой компании была очаровательная своим своенравием Ирина Борг, светлая блондинка с загадочно смеющимися голубыми глазами. Ее нельзя было назвать красивой, но в ней было что то притягивающее, что волновало, заставляло искать новых встреч и томительно чего-то ожидать. Она знала силу своих чар и искусно пользовалась ими. Брагина, она избрала предметом своих всегда изящных капризов, мелких непониманий, коротких ссор и радостных, снова, что то обещающих примирений. Она быстро овладела им, его мыслями, сама оставаясь в ореоле какой то загадочности. Брагин, не раз в своих мыслях, сравнивал ее с Машей, не раз давал себе слово прекратить эти ненужные встречи, и на другой день снова смотрел в прищуренные, загадочные глаза Ирины. Как то спокойным ласковым вечером вся компания шла по скошенным полям. Воздух пьянил ароматом сочной травы. Было просто и весело. Ирина шла рядом с Брагиным. Издали манили душистым обещанием стога сена.