— «Здесь покоится раб Божий Михей», — в последний раз прощебетала птица и в быстром полете скрылась в прибрежном ивняке…
…..— Ну, мне пора, — глухо сказал Брагин и, ощутив в руке банку табака, спросил:
— Ты куришь, Никита?
— Тятькиной трубкой балуюсь, — застенчиво ответил Никита, поправляя свои непокорные белесые волосы.
— Вот, возьми себе… Прощай, Никита, не знаю, свидимся ли еще когда-нибудь, — сказал Брагин, направляясь к лодке.
— Покорно благодарим за гостинец… А вы приезжайте стерляжей ухи отведать… теперь я варю…
Никита бережно, как архиерея, поддержал Брагина под руку, когда он садился в лодку, сам оттолкнул ее от берега и долгим взором провожал ее. С тяжелыми мыслями, с опустошенной душой оставил Брагин берег Михеича. Закон неизбежности представился ему еще более отвратительным, жестоким и не справедливым.
— А как же мама?.. Значит она, как Михеич, тоже уйдет?.. Нет… нет… Моя чудная мама…
Он закрыл глаза… Ясно представилось ее доброе лицо… На него смотрели ласковые глаза, в которых отражалась любовь к каждому волоску, складочке, морщинке на его теле, в которых растворялась его печаль, горе, боль, сомнения… Безотчетный страх за маму охватил его. Он весь съежился, стал маленьким. Он ощутил ее скорбные глаза при расставании с ним. Он твердо решил сегодня же вернуться в Москву. Старик лодочник греб молча. Рыбацкой душой он прочел мысли Брагина.
В 11.20 ночи Брагин скорым отбыл в Москву.
МАМА
— Мама, Михеич умер… Михеич умер, — торопливо повторял Брагин, обнимая худенькое тело мамы и целуя ее седые волосы. Мама радостно-покорная стояла в объятиях сына, и в каждом поцелуе сердцем матери угадывала волнующие его мысли, тревогу и безотчетный страх за нее. Она гладила его лицо, глаза, шею, волосы, снова прижимала к себе, целовала, и слезки счастья мелкими алмазами скатывались по ее худым щекам. Брагин увлек маму в кабинет, усадил на диван и утопил голову у нее на коленях.
— Мама, ты здорова?.. Я так боялся за тебя, боялся, что… не знаю почему, но мне показалось… Но почему ты плачешь?
— Я счастлива, Жоржик… Иногда плачут от счастья, от нежданной, или долгожданной ласки… от… Я все поняла… В тебе я сейчас чувствую всех детей: Марусю, Борю, Женю, Галю, Таню, Наташу… Их нет со мной, но через тебя, твою ласку, они все со мной… Это слезы большого счастья, когда мать чувствует своих детей, чувствует их маленькими, теплыми, ласковыми… Ну, а теперь рассказывай, видишь, я совсем успокоилась… Эти шесть дней тянулись так долго. Бедный Михеич…
Брагин привлек к себе маму, она обняла сына за голову и, притихшая, слушала его долгий рассказ про корпус, где он снова почувствовал себя кадетом, про встречу и разрыв с Машей, про Михеича, осиротелого Никиту, про его тревоги за нее. Они еще долго сидели прижавшись друг к другу, каждый с своими мыслями, боясь словами спугнуть нежность и безгранность счастья сына и матери.
Движимый каким-то смутным предчувствием, от которого он старался, но не мог, освободиться, он все время чувствовал какую-то прежнюю неправоту в отношении мамы. В мыслях все время воскресали все новые и новые случаи недостаточного внимания, уважения, заботы о маме и, как бы стараясь загладить несознательные ошибки прошлого, он сейчас отдавал ей все время, всю ласку, заботу. Он был охвачен какой-то неудержимой, ненасытной болезнью близости матери, близости, которую он испытывал только в детстве. Огромный мир, раньше занимавший его мысли, ушел куда-то далеко, далеко, где царит вечный туман, сырой, промозглый туман жизни, а солнце: яркое, теплое, ласковое солнце, согревающее душу, тело, мысли, жизнь — это мама.
По утрам, когда мама еще спала, он бежал к Филиппову, или в модную кондитерскую Гарри, и приносил к утреннему кофе горячие московские калачи с хрустящей мучной корочкой, или сдобную слойку, которую мама очень любила. Он возил маму завтракать в Прагу, в Славянский Базар, к Тестову. На обратном пути, вместе с ней, заезжал к Трамблэ за марципанами или к Абрикосову за шоколадом. Вечерами, чтобы маме не было скучно, водил ее в театры: Художественный, Коршевский, оперетту Зона, в цирк Никитина, в Аквариум… Как-то обманным путем, под видом катания в Петровском парке, привез ее на рысистый ипподром и выиграл на ее счастье на Телегинской «Мисс Мак Керон» — 81 рубль 50 копеек. Мама цвела цветами счастья. Она ласково журила сына за неразумную трату денег, и радостно принимала каждое новое его баловство. Она знала, что с отъездом сына на фронт цветы счастья завянут и цветы беспокойства, тревоги, разлуки тяжестью наполнят ее сердце.