. . . . . . . . . . . .
Москва… Февраль 1918 года… Новая власть беспощадными мерами укрепляет молодые корни октябрьской революции, создавая свой новый мир, мир бесправия, рабства… Разнузданная, бросающая фронт солдатня, разбивая полустанки, станции, нескончаемыми эшелонами едет домой, творить расправу на местах. Снявшие погоны, потерявшие свои части, офицеры группами и в одиночку тянутся в столицу, дабы хоть немного разобраться в революционном сумбуре, наметить дальнейший путь исхода из кровавого угара в честные очаги борьбы, ярким пламенем чести вспыхивающие на Дону, в Сибири, на Урале, на Волге… Под покровом ночи, волнами, пешком покидали офицеры голодную столицу и новые волны вливались в нее с фронта. Власть, желая в корне пресечь утечку опасного контрреволюционного элемента из столицы, спохватилась, и в один морозный февральский день вся Москва была заклеена декретом о немедленной и обязательной регистрации и взятии на учет всех офицеров. Декрет заканчивался угрозой — «РАССТРЕЛА БЕЗ СУДА И СЛЕДСТВИЯ» для уклонившихся от регистрации. Бойко заработал особняк № 57 по Столешникову переулку и все чаще и чаще упоминалось имя жестокого мадьяра Цеге, главы регистрации и выездных пропусков.
Прибыв с фронта в Москву, Брагин застал только брата Евгения, курсового офицера и защитника Павловского Военного училища. Мать и сестры были на юге, в Ростове на Дону. Оставаться в Москве было не безопасно, и братья решили покинуть столицу. Евгений, пренебрегая угрозами декрета, решил единолично пробираться на юг в надежде встретиться с семьей, Георгий решил попытать счастья в Столешниковом переулке и в случае неудачи двинуться в Симбирск, в корпус.
. . . . . . . . . . . .
…Брагин пришел к особняку № 57 умышленно рано, чтобы в случае неудачи с пропуском иметь какой-то отрезок дня для сборов, так как твердо решил наступающей ночью покинуть столицу. Дверь из маленького загаженного и зловонного холла вела в просторную гостиную, сохранившую в своей верхней части, с еще не украденными картинами и люстрами, следы недавнего богатства и роскоши. За тремя небольшими столами в кожаных тужурках, нечесанные, потерявшие облик женщины, секретарши записывали фамилию, адрес и давали номер.
— Подождите, товарищ, вас вызовут по вашему номеру… Товарищ Цеге еще не приехал…
Несколько уже зарегистрированных офицеров с загорелыми честными лицами, не раз смотревшими смерти в глаза, стояли каждый в отдельности с понурыми головами, словно стыдились приходу сюда. Такое же ощущение испытывал и Брагин.
Начался прием… Вызываемые по разному задерживались в кабинете всесильного Цеге, но каждый выходил с поникшей головой, умышленно избегая чужих взоров.
— Номер 13…
— Чертова дюжина, — подумал Брагин и вошел в кабинет… В глубине за огромным письменным столом, заваленным грудой бумаг, с расстегнутым воротом, в толстовке, сидел небритый, нечесанный всемогущий Цеге. Он сверкнул стальными глазами на Брагина и сухо сказал:
— Садитесь… Отвечайте правдиво и четко на задаваемые вопросы…
— Имя… отчество… фамилия…
— Георгий Павлович Брагин.
— Где окончили образование?.. Среднее и высшее…
— Симбирский кадетский корпус… Александровское…
— Брат Мити?
— Да…
— Бедный Митя, так несуразно погиб… роковое падение с ледяной горки…
Цеге резко опустил голову, пряди влажных волос упали на широкий породистый лоб, вены на висках взбухли, нервно забегали мышцы скул…
— Митя… Митя, прости, — шипящим, еле слышным шопотом произнес Цеге, обоими руками сжимая голову…
— Митя, лучший друг… твой брат? Прости… но традиция корпуса… ведь мы все на «ты»… все братья… прости… Митя Брагин, а друг его барон Мантэйфель, как вор, преступник скрывает свою фамилию… Цеге… Цеге… мадьяр Цеге… Зачем ты пришел? Мучить меня? Издеваться надо мной? Чтобы сказать, что я подлец?.. Симбирского кадетского корпуса барон Мантэйфель подлец?.. Нет… Слышишь, нет… подлец мадьяр Цеге…
Он низко опустил голову, тяжело дышал, поросшая волосами рука потянулась к нагану… Слова полубольного фанатика тяжестью придавили мозг Брагина. Насыщенные невероятной болью, чуть слышные слова коснулись его слуха.
— Зачем ты пришел?.. зачем?.. Мне довольно батюшки Успенского… Он все еще тревожит мой сон, приходит ко мне, гладит по голове и учит меня… все говорит: «Сережа, опомнись… молись Богу… проси Бога».
Он вскинул голову, лицо искривилось улыбкой всеотрицающего презрения.