Я слышу, как наверху, в нашей спальне, звонит телефон. Муж берет трубку. Не сомневаюсь, это Юнус, мой младший брат, названный в честь пророка, попытавшегося избежать уготованной ему участи. В последнее время они с Надиром перезваниваются ежедневно. Трогательная мужская дружба. Я догадываюсь, что их тревожит мое подавленное настроение. Они смотрят на меня, как на бомбу с часовым механизмом, которая непременно взорвется, если они, хладнокровные и разумные мужчины, не сумеют снять взрыватель. Так и представляю, как Надир и Юнус, опытные специалисты по обезвреживанию бомб, в шлемах и огнеупорных костюмах, осторожно приближаются к зловеще тикающему пакету.
– Дорогая, Юнус хочет с тобой поговорить.
Я снимаю трубку и жду, пока Надир положит свою.
– Привет, братишка! – Я стараюсь, чтобы голос звучал как можно жизнерадостнее.
– Эсма, милая, как ты себя чувствуешь?
Дурацкий вопрос. Я что, больна?
– Бодра и весела, – фыркаю я. – А как ты себя чувствуешь? Какая там у вас погода?
Он не обращает внимания на мой насмешливый тон и сразу переходит к делу:
– Погода отличная. Когда ты за ним поедешь?
Из трубки доносится музыка. Фортепиано, гитара, флейта. Юнус говорит со мной из комнаты, где репетируют музыканты. Сегодня вечером у него концерт в Амстердаме. Выдающееся культурное событие. Возможно, среди зрителей будет принц Клаус.
– Примерно через час, – говорю я.
– Вот как… Хорошо… Я знаю, как тебе трудно… Конечно, я последняя сволочь, что взвалил все это на тебя… Я должен быть рядом, но…
– Но у тебя есть другие, более важные дела, – подхватываю я.
Пожалуй, фраза звучит излишне резко. Впрочем, если Юнусу тоже так показалось, он не подает виду.
– Знаешь, сегодня я все утро вспоминаю, как ездил к нему в тюрьму, – говорит он. – Он был так счастлив узнать, что мама жива. Так невероятно счастлив. Ужасно жалко, что он не успел увидеться с ней и попросить у нее прощения.
– Попросить прощения… – эхом повторяю я.
– Да, он непременно сделал бы это, – не унимается Юнус. – И как было бы замечательно, если бы он встал перед ней на колени, поцеловал ее руку, попросил прощения, а она…
– Прошу, уйми полет своей фантазии, – перебиваю я брата.
На другом конце провода повисает мертвое молчание. Я уже начинаю думать, что нас разъединили, когда до меня доносится голос Юнуса:
– Я думаю, он достаточно настрадался.
Я закрываю глаза и слушаю, как стучит в висках кровь.
– Достаточно? – говорю я. – По-моему, сколько бы он ни страдал, все будет мало. Да он и не способен страдать. Он человек без сердца, убивший другого человека. Таким он был, таким он и останется до смерти.
– Он тогда был мальчишкой.
– Ничего себе мальчуган! И вообще, возраст тут совершенно ни при чем. Ты, кстати, тоже был мальчишкой. Но никого не убивал. Все дело только в нем, в его характере.
– Не забывай, он был старшим сыном, – не сдается Юнус. – Помнишь, ты всегда жаловалась, что быть девчонкой чертовски тяжело. А я считал, что чертовски тяжело быть младшим ребенком в семье. Но мы с тобой никогда не задумывались о том, что, возможно, Искендеру приходилось еще труднее.
– Еще бы! Мама его иначе как «султан» и не называла. Ответственная должность.
Юнус испускает тяжкий вздох:
– Послушай, сестренка, мне пора. Держись. Когда я вернусь, поговорим. Решим, как жить дальше. Вместе. Как мы всегда делали. Идет?
Не доверяя собственному голосу, я киваю головой, словно Юнус может меня видеть. Вешаю трубку и иду в ванную, чтобы умыться и накраситься. Я злюсь на Юнуса за то, что он готов забыть и простить, злюсь на Искендера за то, что он отнял у нас нормальное детство. Отнял чувство любви, защищенности и семейного тепла, в которых человек купается до той поры, пока не обретает достаточно сил для встречи с реальным миром и его бесчисленными испытаниями. Когда Искендер совершил свой безумный поступок, мне было пятнадцать. Удар, который он нанес, вдребезги разбил мою прежнюю жизнь, и осколки засели в моем сердце, обрекая его на постоянную боль. Впрочем, эта боль не шла ни в какое сравнение с той, что испытывала мама.