— Мне никогда не доводилось слышать имени Анцио. А у него разве нет японского имени?
— Он племянник Ито Ёсимацу, а зовут его Ёсиката.
— Вот как! Значит, он доводится родственником Ито Ёсимацу, владельцу крепости Оби. А сам-то ты кто такой?
— Я сын Ёсимацу.
Нобунага испытал смешанные чувства. Глядя на очаровательного юношу, воспитываемого в традициях христианской культуры, он с трудом представлял себе, что перед ним сын безжалостного и отчаянного Ито Ёсимацу. Властители городов-крепостей по побережью в Кюсю князья Отомо, Омура, Арима и Ито в последнее время выказывали все большую и большую приверженность к европейской культуре.
Все, что ввозилось в страну из Европы — ружья, пушки и порох, телескопы, лекарства и медицинские инструменты, кожа, ткани, краски и многие другие полезные вещи, — Нобунага принимал с благодарностью. Особенно интересовали его новинки из области медицины, астрономии и военного дела. Князь не слишком жаловал христианство и христианскую систему образования, но запретить миссионерам из Европы проповедовать свою веру он не мог, потому что в его стране не появились бы новое оружие, лекарства и всевозможные заморские диковинки.
Нобунага, как никто другой, понимал важность взаимообогащения двух различных культур, а потому и дал согласие на строительство церкви и церковной школы в Адзути. Но сейчас, когда семена, которым он позволил пасть в местную почву, начали давать первые всходы, князь всерьез встревожился о будущем здешних воспитанников. Он осознавал, что вмешаться надо немедленно, иначе будет поздно.
Когда Нобунага вышел из класса, иезуиты проводили его в красивую гостиную, усадили в прекрасное, искусно расписанное и богато инкрустированное кресло, предназначенное исключительно для особо важных гостей. Святые отцы принесли чай и привезенный с родины табак, которым особенно гордились, но князь и пальцем ни к чему не притронулся.
— Сын Ито Ёсимацу только что сказал мне, будто Валиньяни покидает Японию в этом месяце. Он уже убыл?
Один из монахов ответил на это:
— Отец Валиньяни убыл из Японии в составе важной миссии.
— Миссии? Да еще и важной?
Нобунага насторожился. Остров Кюсю пока не признал его главенства, поэтому дружеские и торговые связи князей этого острова с европейцами представлялись ему далеко не безопасными для клана Ода.
— Отец Валиньяни убежден в том, что до тех пор, пока отпрыски влиятельных японских семейств собственными глазами не увидят достижения европейской цивилизации, истинные дипломатические и торговые отношения между двумя мирами вряд ли смогут начаться. Он обратился ко многим европейским королям и к его святейшеству Папе Римскому и убедил их пригласить миссию из Японии. Самому старшему юноше, из тех, что отправились с этой миссией, всего шестнадцать лет.
Нобунаге зачитали список имен участников миссии. Почти все они были сыновьями князей с острова Кюсю.
— Что ж, по крайней мере, в смелости им не откажешь, — заявил он.
«Молодцы, — подумалось ему, — отважились пуститься в такое дальнее путешествие, а ведь совсем еще мальчишки». Нобунага пожалел, что не сказал им напутственного слова перед отъездом.
Но с какой стати европейским монархам понадобилось приглашать в Европу сыновей местных князей с дальнего японского острова? Нобунага верил в благие намерения европейцев, но и скрытые мотивы подобного приглашения не были для него тайной.
— Уезжая из Киото, чтобы возглавить эту миссию, отец Валиньяни выразил свое сожаление… относительно вас, — заметил один из монахов.
— Сожаление?
— Посетовал, что возвращается в Европу, не окрестив вас.
— Вот как? Так, значит, и сказал! — расхохотался Нобунага, встал с кресла и повернулся к оруженосцу, держащему на руке сокола. — Мы чересчур загостились. Пошли отсюда. — И он стал стремительно спускаться по лестнице, шагая через ступеньку. Следом за ним высыпали на улицу и воспитанники школы, чтобы проводить князя и поглазеть, как он уезжает.
Строительство и отделка крепости Нирасаки, которой предстояло стать новой столицей провинции Каи, было уже завершено вплоть до таких мелочей, как кухни и комнаты для прислуги.
Невзирая на то, что было уже двадцать четвертое число двенадцатого месяца и всего несколько дней оставалось до новогодних празднеств, Такэда Кацуёри решил не откладывать переезда из Кофу, города, где жили многие поколения его предков, в новую столицу. Переезд князя произвел такое глубокое впечатление на сельских жителей, что о нем не переставали говорить даже во время новогоднего праздника.
Процессия и в самом деле поражала роскошью. В путь тронулись по меньшей мере несколько сотен паланкинов. В первом восседали сам Куциёри с женой и его тетя со своей дочерью. В середине процессии, которую нельзя было охватить взглядом, ехали вассалы в сопровождении личных оруженосцев, самураи, люди свиты, чиновники. Они мерно покачивались в золотых и серебряных, инкрустированных перламутром седлах, сверкая на солнце золочеными доспехами. Следом за ними маршировали отряды лучников, позади которых взметался лес копий с красными древками. Но всеобщее внимание привлекали прежде всего знамена клана Такэда. Тринадцать золотых иероглифов на ярко-красном полотнище рядом с еще одним знаменем.
Две строки золотых знаков на длинном знамени темно-синего цвета гласили:
Быстры, как ветер,
Тихи, как лес,
Жарки, как пламя,
Спокойны, как горы.
Каждый знал, что эти строки вышил золотом Кайсэн, верховный жрец храма Эрин.
— Ах, как жаль, что сама душа этого великолепного знамени покидает сегодня крепость в Цуцудзигасаки и перебирается в новое место! — восклицали жители прежней столицы, глубоко опечаленные этим событием.
Каждый раз воины клана Такэда разворачивали знамя с изречением Сунь-цзы и второе, с тринадцатью китайскими иероглифами. Отправляясь с ними на войну, они непременно возвращались с победой, встречаемые ликующими криками горожан. Так бывало в дни правления Сингэна, и сейчас все тосковали по тем безвозвратно ушедшим дням.
И хотя знамена со стихами Сунь-цзы оставались теми же самыми, люди не могли избавиться от ощущения, будто их подменили.
Но когда жители Каи увидели, как перевозят в новую столицу богатейшие сокровища и несметное количество оружия, когда смогли лицезреть в паланкинах разнаряженную знать клана и его лучших воинов в золотых седлах, а также растянувшийся на несколько лиг обоз воловьих упряжек, у них стало легче на душе, словно возвратилось золотое время Сингэна.
Вскоре после того, как Кацуёри переехал в свою новую столицу, буйным цветом оделись вишни в его саду. И князь вместе со своим дядей Такэдой Сёёкэном отправился прогуляться по саду.
— Он даже не приехал на празднование Нового года, сказавшись больным. А писал ли он в последнее время вам, дядюшка? — спросил Кацуёри, имея в виду своего двоюродного брата Анаяму Байсэцу, коменданта крепости Эдзири. Эта расположенная на границе с Суругой цитадель была для клана Такэда важным стратегическим пунктом в южном направлении. Уже примерно полгода Байсэцу не навещал Кацуёри, отговариваясь болезнью, и князь начал уже ни на шутку беспокоиться.
— Нет, не писал, но мне кажется, что он и в самом деле болен. Байсэцу — монах, да и вообще человек порядочный, не думаю, чтобы он ни с того ни с сего стал притворяться.
Ответ Сёёкэна не успокоил Кацуёри, однако он ничего не сказал, и в молчании они продолжили свою прогулку.
Между жилым домом для самураев с внутренней крепостью пролегала узкая, поросшая деревьями лощина. Здесь мирно щебетали ласточки, проносясь среди густых ветвей, и вдруг одна из них, чем-то потревоженная, резко взмыла в небо.
— Вы здесь, мой господин? У меня плохие новости, — взволнованно произнес подошедший человек.
— Ну-ка, возьми себя в руки. Самурай, говоря о важных делах, должен сохранять самообладание, — упрекнул его Сёёкэн.
Он не столько стремился одернуть молодого самурая, сколько хотел ободрить Кацуёри, заметив, что вопреки своей всегдашней выдержке племянник его внезапно стал белее мела.