Запах оружейного пороха взбудоражил их еще сильнее. Даже бывалым воинам, попавшим в нынешнюю переделку, не удалось сохранить всегдашнего самообладания.
— Эй! Слышите раковину! Слышите гонг! Это наши штурмуют храм Хонно.
— Они вступили в сражение!
— Атака началась!
Воины даже не заметили, как ноги сами их понесли. Устремившись вперед, они по-прежнему не понимали, чьи голоса слышат. Пока им никто не оказывал сопротивления. Они взмокли от пота и даже не замечали холодного тумана, от которого покрывались гусиной кожей их лица и руки. Их обуревали сейчас чувства, которые можно было выразить только истошным криком.
И потому они стали скандировать боевые кличи намного раньше, чем увидели крытые черепицей стены храма Мёкаку. Неожиданно они услышали ответные кличи, мощные, частые удары гонга и барабанную дробь.
Мицухидэ возглавлял третий корпус. Определенного командного пункта у них не было: где в данный момент находился Мицухидэ, там и находился командный пункт.
На мгновение он задержался в квартале Хорикава. Его обступили члены клана, ему разложили походный стул, но он не присел даже на минуту. Все его существо было устремлено сейчас туда, откуда доносились голоса и боевые кличи, туда, где поднимался пороховой дым и клочьями клубился туман. Он смотрел в небеса — в ту сторону, где высился дворец Нидзё. Время от времени он жмурился — его слепили рассветные лучи, но пока еще не пожары.
Нобунага внезапно проснулся без какой бы то ни было причины. Отменно выспавшись, он пробудился самым естественным образом. Смолоду он привык подниматься на рассвете, как бы поздно ни лег накануне. Еще не полностью очнувшись ото сна и продолжая лежать, он ощутил нечто странное. На грани между сном и явью за какой-то короткий миг в его сознании с невероятной скоростью промчалась длинная череда мыслей.
Это были разрозненные воспоминания с юношеской поры до нынешней, отблески и отзвуки событий, планы на будущее. И все это молниеносно промелькнуло у него в мозгу.
Такое случалось с ним уже не впервые, но представляло собой скорей не привычку, а некую врожденную способность. Еще ребенком он отличался необузданной фантазией. Но превратности судьбы и в особенности те из них, что были связаны с обстоятельствами его рождения и воспитания, не позволяли ему предаваться грезам. Реальный мир, громоздя на его пути одну преграду на другую, сперва заставил, а потом и приохотил его преодолевать эти преграды.
Уже в юности, подвергаясь испытаниям и вновь и вновь доказывая свою способность выходить из них победителем, Нобунага остро осознал, что одних естественно возникающих на его пути препятствий ему мало. Высшим счастьем для него стал постоянный поиск новых трудностей, погружение в них и победа над ними. Его самоуверенность, не раз и не два нашедшая подтверждение во все новых успехах и постоянно взыскующая все более сложных испытаний, превратила его в незаурядного человека. А после возведения Адзути он просто исключил слово «невозможно» из своего обихода. Его представления о мире и о том, что он сам призван совершить в этом мире, отныне не ограничивались никакими рамками. Не в последнюю очередь это произошло потому, что, стремясь к достижению своих целей, он никогда не руководствовался соображениями общепринятого здравого смысла. Можно сказать, его главный способ действий заключался в том, чтобы делать невозможное сперва возможным, а потом и сбывшимся.
Вот и нынешним утром, пребывая на грани сна и бодрствования, он ощутил все еще бродивший в его жилах хмель предыдущей ночи, а перед его мысленным взором замелькали фантастические картины: огромные корабли и целые караваны судов, посылаемые им на южные острова, к побережью Кореи и даже в великий Китай. И он на капитанском мостике в компании Сотана и Сёсицу. «Еще кое-кого надо взять с собой в плавание, — подумал он, — Хидэёси». И ему казалось, что день, когда все это произойдет, уже близок.
На его взгляд, завоевание западных провинций и острова Кюсю было слишком жалким достижением для того, чтобы оправдать им всю собственную жизнь.
— Светает, — пробормотал Нобунага, поднялся и вышел из опочивальни.
Тяжелая дверь кедрового дерева, ведущая из опочивальни в коридор, изготовлена была искусно — так, что каждый раз, когда ее открывали или закрывали, раздавался звук, подобный человеческому голосу. Услышав этот звук, оруженосцы и мальчики, находящиеся в дальних покоях, сразу же спешили к своему господину. Мерцающий свет укрепленных на колоннах веранды бумажных фонариков отбрасывал маслянистые блики на полированные деревянные поверхности.
Поняв, что князь уже поднялся, мальчики помчались к фуро, устроенному рядом с кухней. По дороге их внимание привлек какой-то шум, донесшийся из северного коридора, словно там кто-то резко распахнул окно.
Подумав, что это, возможно, Нобунага, они остановились и вгляделись в слабо освещенный коридор. Их взору предстала женщина в широком кимоно и длинной цветастой накидке с длинными черными волосами, доходившими почти до пояса.
Когда отворили ставни, утреннее небо цвета колокольчиков засияло в окнах, как будто вырезанное из бумаги. Легкий ветер развевал волосы женщины и доносил до мальчиков слабый аромат алоэ.
— Ну, давай же сюда!
Мальчики услышали звук льющейся воды и бросились в сторону кухни. Монахи еще не вышли из своих опочивален, поэтому окна и большие главные ворота оставались по-прежнему запертыми. В большой кухне с земляным полом и в прилегающем к ней помещении с деревянным настилом все еще жужжали москиты и было темно, но уже ощущалось жаркое дыхание наступающего летнего утра.
Именно эту пору дня почему-то терпеть не мог Нобунага. К тому времени, как мальчики сообразили, что он поднялся, и прибежали услужить ему, он уже успел прополоскать рот и мыл сейчас руки. Подойдя к большой бадье, в которую из бамбуковой трубки лилась вода, он взял черпак, набрал в него воды и побрызгал себе на лицо, намочив и голову.
— Ах, вы намочили себе рукава, мой господин!
— Позвольте я сменю воду.
Мальчики не на шутку страшились княжеского гнева. Один из них осторожно засучил левый рукав Нобунаги, другой наполнил черпак водою. Еще один, встав на колени, держал наготове свежее полотенце. Как раз в эти мгновения люди, несшие стражу в особых помещениях, вышли во двор и сразу же обратили внимание на необычайный шум, доносящийся из-за внешней стены храма. И тут же послышался топот множества ног на подступах к внутреннему двору.
Нобунага, все еще не отерев лица и волос, приказал Бомару посмотреть, что там происходит, а сам принялся растирать лицо полотенцем.
Кто-то из мальчиков сказал:
— Может быть, там идет бой?
Нобунага никак не отозвался на это замечание. На мгновение его глаза застыли, как вода в бездне, и в них вспыхнули какие-то искры, словно князь всматривался во что-то — но не вовне, а внутри себя самого.
Однако это длилось всего лишь миг. Шум быстро распространялся повсюду. И здесь, в покоях для гостей, и на всей территории храма, где находилось около десяти всевозможных строений, земля ходила ходуном, как при землетрясении, сотрясаемая к тому же каким-то грозным, исполинским гневом.
В такие мгновения даже самый сильный и отважный человек испытывает смятение. Нобунага смертельно побледнел, и это не ускользнуло от внимания обступивших его мальчиков. Все они на секунду-другую словно онемели, но вот уже кто-то мчался к ним со всех ног, взывая к Нобунаге:
— Мой господин! Мой господин!
И мальчики отозвались хором:
— Господин Ранмару! Господин Ранмару! Сюда! Мы здесь!
Нобунага и сам кликнул своего любимца:
— Ранмару? Где тебя носит?
— Ах, вы здесь, мой господин. — Преклоняя колена, Ранмару едва не упал наземь.