— Хорошо, — Чарли кивнул. — Я сегодня же подумаю над этим.
— Вот и отлично, — дон осклабился. — Эдуардо даст тебе все, что нам удалось выяснить о Филаджи. Ну что ж, если мы договорились…
Мужчины начали выбираться из-за стола, шумно отодвигая стулья.
— Доминик, сын мой, задержись ненадолго, — окликнул Коррадо.
Доминик, тяжело отдуваясь, вновь опустился в кресло и придвинулся поближе, ожидая каких-то особых указаний, но их не последовало. Наоборот, окончание разговора даже выбило его из колеи. Дождавшись, пока они останутся вдвоем, дон наклонился к столу и тихо забормотал трагически-театральным тоном:
— Мейроуз написала мне письмо, Доминик, — он выдержал подобающую паузу. — Человек, с которым она рассталась, женился. — Заметив удивленно ползущие вверх брови сына, Коррадо быстро повторил: — Да, Чарли Портсно женился на другой женщине. Мейроуз страдала не меньше, чем ты, все эти годы ее бесчестия.
Сердце девочки разрывалось от стыда и горя за свой позор. Ты ведь знаешь, Доминик, в день свадьбы, — в святой для любого сицилийца день, — она пришла умолять тебя о прощении…
— Но, отец… — начал было Доминик, однако дон перебил его.
— Я знаю. Я все видел. И все-таки она пришла, а ты прогнал ее. Нельзя нарушать обычаи, сын мой. Честь семьи должна охраняться, поэтому я прошу тебя, я встаю перед тобой на колени и молю о сострадании. Девочка любит тебя и хочет заботиться о тебе. Внемли же голосу своего сердца.
Доминик покорно вздохнул.
— Хорошо, пусть она приходит, папа. Она была моей дочерью и вновь стала ей…
… Франциск валялся на кровати в рубашке и брюках. Галстук сбился на бок, цветастые полосатые носки смотрели в потолок пухленькими большими пальцами. В течение четырех часов он пытался обнаружить на семи листах нечто такое, что дало бы ему толчок к дальнейшим действиям.
Начало жизни Лайза Джексон было окутано непроницаемой мглой. Известно лишь, что родилась она в Чикаго. Далее, вплоть до двадцати трех лет, никаких сведений. Темнота скрывала прошлое этой женщины, и Франциск, как человек, трезво смотрящий на факты, пришел к выводу, что если уж ФБР не смогло докопаться до малышки Лайзы, то и ему это вряд ли удастся за неделю. Точнее, за пять оставшихся дней. Тем более, что его клиентку интересовали, судя по всему, лишь последние годы жизни мисс Джексон, непосредственно связанные с махинациями и аферами. Но чем дальше Кунз читал, тем с большей ясностью понимал: Лайза Джексон — обычная заурядная женщина, скорее всего, не имеющая никакого отношения ни к каким бы то ни было авантюрам вообще, ни к афере в казино, в частности. Восьмым листком было приложение: краткие сведения об Айрин Уокер.
Полячка, урожденная Волкович, работала в частной фирме, давала консультации фирмам, корпорациям и частным лицам по вопросам налогообложения. Не замужем, умерла… Ничего достойного внимания.
Здорово, мужик! — похвалил себя Франциск. — Ты забил-таки классический гол в собственные ворота! Осталось снять трубку, позвонить Прицци и откланяться, торжественно вернув ей аванс. Охо-х.
Кунз почесал загорелую блестящую лысинку, отложил листки в сторону, кряхтя выпихнул свое плотное короткое тело из кровати и пошаркал на кухню за пивом, терпеливо дожидающимся своего часа в холодильнике. Достав запотевшую бутылку «Будвайзера», он не торопясь сколупнул пробку, полез в шкафчик над кухонным столом и вытащил пакетик соленого арахиса. Несколько секунд Франциск рассматривал его на свет, затем оторвал уголок упаковки и высыпал орешки в тарелку. Подхватив пиво, детектив отправился обратно в комнату, размышляя на ходу о своей нелегкой доле.
Ну в самом деле, разве же это работа? Либо сидишь, копаясь в чьем-то грязном белье до помутнения в мозгах, либо бегаешь язык на плечо, словно пес, которому мазнули перцем под хвостом.
В комнате висел густой табачный запах, перемешанный с ароматом лосьона «Оулд Спайс», кисловатым привкусом пива, терпким — окурков, и невнятным — пота. Одним словом, типичная атмосфера не очень пекущегося об идеальном порядке холостяка. Она была настолько плотной, что из воздуха можно было бы вырезать силуэтики. Кунз как-то видел такой фокус. Полминуты, и твой силуэт наклеивают на бумажку. Всего за пятьдесят центов. Собственный профиль Франциску не понравился, и теперь белый лист картона с черной, толстенькой, аляповатой фигурой валялся в одном из ящиков стола, затерявшись среди груды различного хлама.