пуговицы на рубашке оторвались, и в образовавшийся просвет Мэй увидела белое старческое тело.
— Хааахххррр… — Доминика вырвало прямо на ковер. Его била дрожь. Руки тряслись, словно во время эпилептического припадка. В комнате резко запахло кислыми рвотными парами. Старик попытался подняться, но рухнул обратно на стул. Его стошнило еще раз. Теперь густая горячая жижа хлынула на стол, брюки, халат. Однако после этого Доминик задышал свободнее. Было очевидно, приступ миновал. По лицу градом катил пот, тело вновь и вновь сотрясали спазмы, но желудок оказался чист.
Мэй с досадой смотрела на скрючившегося отца. Он обманул ее надежды. Несколько секунд она наблюдала за конвульсивными попытками Доминика встать, а затем тихо, одними губами, процедила:
— Мать твою, ублюдок…
И пошла вызывать врача…
… В час дня Чарли тоже пил кофе. Собственно говоря, он делал два дела сразу: завтракал и чистил пистолет. Отхлебывая терпкий напиток, Чарли смазывал все детальки. Черные вороненые частицы смерти лежали на покрытой масляными пятнами странице «Дейли ньюс». Отливающие синевой, отнюдь не страшные и не несущие никакой опасности сами по себе. Но когда каждая из них займет свое место, вместе они превратятся в смертоносную машинку, плюющуюся маленькими кусочками стали, одетыми в латунные рубашки. Патроны стояли тут же на столе ровным рядком. Солнечный свет играл на ровных боках. Девять штук — четыре жизни. Живот — голова. И одна про запас. Чарли усмехнулся. Будет лучше, если сегодня никто не умрет. Лучше для всех. Руки механически совершали нужные действия. Брали деталь, любовно и тщательно чистили ее, покрывали тонким слоем оружейной смазки, чтобы в нужный момент «кольт» не подвел, не дал осечки. Иногда от мгновения зависит жизнь. Жизнь Чарли Портено. Его жизнь.
Мыслями же он был далеко. С утра Чарли позвонил двоим парням отца — Ларри и Роберту — и предупредил, чтобы ровно к четырем часам они были у юго-восточной стороны Сити-Холл, на углу Бродвея и Чамберс-стрит. Им понадобится небольшой фургон с какой-нибудь отвлекающей надписью на борту. Парням не нужно было долго объяснять, что к чему. Они все схватывали на лету. Затем Чарли сделал еще один звонок. На этот раз абонентом был некий Майкл Кейли. Дом его стоял на северном побережье Лонг-Айленда в шести милях от Стони Брук. Мало кто знал, что этот дом имеет огромный бетонный подвал и вполне мог бы служить бомбоубежищем, если бы какому-нибудь умнику вздумалось нажать на кнопку. Но основным предназначением его было вовсе не это. Подземный этаж хранил секреты. Майклу Чарли не стал ничего объяснять, а сказал всего одну фразу:
— В семь будет работа.
— О’кей, — хмыкнул Майкл и повесил трубку.
Теперь оставалось только уповать на везение. Портено снова и снова прокручивал в голове детали предстоящего похищения. Если бы не Айрин, он, пожалуй, не волновался бы так сильно. В воображении то и дело проплывали картины, одна страшнее другой. Охранник, стреляющий из пистолета ей в грудь. Айрин, лежащая на ковровом покрытии холла с забрызганными кровью золотистыми волосами. Черт! Чарли отогнал от себя жуткие видения. Вечером все казалось гораздо легче, но с наступлением утра он пришел в ужас от принятого вчера решения.
«Ты, должно быть, спятил, раз согласился на такое, — подумал Портено. — Точно. Совсем рехнулся».
Самое плохое то, что уже ничего нельзя изменить. Чтобы понять это, нужно знать нравы семьи. Когда машина запущена — ее невозможно остановить. Остается лишь наблюдать за происходящим. Господи, как же он согласился-то?
Чарли смазывал пистолет, пил кофе и перемалывал свои мысли. В какой-то момент ему вдруг очень захотелось оказаться где-нибудь далеко, на другом краю земли, чтобы не видеть, не знать о существовании семей вообще и Прицци в частности. До него вдруг дошла алогичность происходящего. Не потому, что Чарли в это мгновение начал высоко ценить жизнь другого человека. Вовсе нет. (Работа, обычная работа). Но он поразился тому, как просто идет против собственного желания, своего «Я». Никого не интересовало, что думает Чарли Портено обо всем этом, чего он хочет и хочет ли чего-нибудь вообще. А еще хуже было то, что пришло осознание: ЭТО НАВСЕГДА. До самой смерти. Даже в старости, если, конечно, удастся дотянуть до нее, ему придется делать то, чего хотят другие. Всю жизнь он плясал, пляшет и будет плясать под заказанную кем-то музыку. А когда умрет, это станут делать его дети, потом дети его детей, и так далее, до бесконечности.