Мэйроуз и Амалия с утра всегда болтали по телефону, и Мэйроуз всякий раз интересовалась, как там Чарли и полька. Амалия рассказывала, что Чарли едва ли не каждый день летает из Нью-Йорка в Лос-Анджелес и обратно и вообще стал похож на торчка. Поэтому, когда он позвонил среди ночи и напросился в гости, Мэйроуз подумала, что он хочет переспать с ней, таким образом поквитавшись за что-то с полькой. Что ж, сойдет для начала. Это все-таки лучше, чем десятилетний бойкот. В отношении Чарли она приняла простую на первый взгляд, но хитрую и дальновидную тактику: не стоит опережать события.
Когда Чарли позвонил у дверей, Мэйроуз уже успела одеться, причесаться и накраситься, дабы встретить его во всеоружии. Ее прекрасные, черные как смоль, длинные волосы точно нежный шелк струились по плечам, обрамляя арабско-итальянское лицо с римским носом. Розоватый тон на смуглой коже придавал ее облику теплоту и изысканность.
— Привет, Чарли, — улыбнулась Мэйроуз, показывая белоснежные зубы. — Что случилось?
— Нам нужно… ну… поговорить, — с глубоким вздохом ответил он.
— Может, пройдешь тогда?
— Конечно.
Они прошли в гостиную и сели на диван. Гостиная была обставлена в стиле китайской пагоды времен Наполеона II, с вкраплениями американского антиквариата с ферм Среднего Запада. «Хоть это и не подлинник, зато оригинально, — говорила в таких случаях Мэйроуз своим партнерам. — Ведь наша главная цель — привлекать внимание». — «Да, но если клиент упадет в обморок, увидев это?» — возражали ей. «Почему? Цветовое сочетание соблюдено, а форма — дело вкуса», — отвечала Мэйроуз.
— У тебя очень красиво, — похвалил Чарли. — А зачем тебе столько книг?
— Я ведь часто бываю дома одна.
— А почему тогда у меня их нет?
— Потому что ты не один.
Как Чарли ни пытался удержать взгляд на ее лице (понятное дело, избегая глаз), тот так и норовил скользнуть вниз. Вскоре у Чарли заскоблило в мошонке, потому что под тонким прозрачным халатом на Мэйроуз ничего не было, и он почти видел ее груди. Боже! Что за пара вторичных половых признаков, как выразился в журнале один врач.
— Говорят, ты сидишь на травке, — будто невзначай заметил Чарли.
— Я не сижу на травке, — поправила его Мэйроуз, — я просто ее курю. Хочешь сигарету?
Чарли не знал, что и ответить. Он считал, что трава, кокаин, героин — это для идиотов. Они с отцом презирали всех торчков, включая пьяниц, с тех пор, как начали торговать паленым виски. Подумав о выпивке, он вспомнил ресторан в Калифорнии, где Айрин заказывала «Хуго де пинья кон Бакарди», и дабы прогнать эти воспоминания, сказал:
— Конечно, почему бы нет?
Мэйроуз взяла со стола резную шкатулку слоновой кости, открыла ее и протянула Чарли.
— Не знала, что ты потребляешь травку.
— Нет, я даже не курю, — сказал Чарли, беря сигарету.
— А что ты с ней делаешь? Пироги печешь? — Закурив, Мэйроуз сделала глубокий вдох и передала ему свою. — Так что тебе от меня надо?
Он затянулся, задержал дыхание и сквозь дым ответил:
— Поговорить.
— И для этого ты примчался в два часа ночи из Бруклина?
Чарли положил руку ей на колено, даже на бедро — теплое, гладкое.
— Мы напрасно истратили кучу времени.
— Почти десять лет? Да, немало. Удивляюсь, чего ты не дождался, пока мне исполнится полтинник.
— Ну ты, наверное, успеешь жутко растолстеть.
— Да что ты? А ты, знаешь ли, будешь к тому времени похож на дедушку Сантехника — если у него есть дедушка, конечно. Ты этого хочешь, Чарли?
— Эй, перестань, успокойся.
— Я была совершенно спокойна все эти десять лет. Но ответь мне на один вопрос: да или нет?
— Ну… да.
— Хорошо, давай.
Мэйроуз встала и начала расстегивать халат.
— А свет выключить? — вспомнил Чарли.
На ней остались лишь туфли на шпильках и
густой слой теней на веках.
— Не надо, — тяжело дыша, ответила Мэйроуз. — На ковре, при свете.
— Madonna mia, — пробормотал он.
В течение следующего часа они делали это на ковре, на кровати под ярком цветным пологом и на табуретке в душе, где Чарли сидел, утомленный. Он со стонами изливал ей в ухо восторги от ее бархатной кожи, сладких сосков и упругих бедер, пока она не велела ему либо говорить непристойности, либо заткнуться.