Но с чего начать? Говорят, что преступник всегда возвращается на место преступления, но может быть, он и на поминки жертвы может прийти? По обычаю на похороны и поминки никого не приглашают, гости приходят сами, так что сейчас в крепости может оказаться и убийца. Должно быть, это кто-то посторонний, лишний, кому здесь в обычное время не было бы места, но как его определить? И как она будет разглядывать гостей, определяя злодея? Вириана почувствовала, что уже краснеет от стыда. Как бы это скрыть? Есть не хочется, но для вида надо что-нибудь взять, тогда не будет заметно, что она разглядывает гостей. Она вытащила из ножен на поясе маленький нож, отрезала себе кусок от печеного ящеричного хвоста с горскими корешками, краюшку круглого серого хлеба и принялась жевать.
Итак, кто за столом посторонний? Справа - сестренка Кирина, жалобные всхлипывания, прекрасные бархатные глаза в мокрых ресницах, дрожащие нежные губы. Кири, конечно, совершенно ни при чем! Только злобная уродливая завистница может подумать такое о сестренке, которая к тому же полдня просидела в мастерской, сочиняя стихи. Дальше - няня Тика, Аретика из Глиняной деревни.
- Не плачь, деточка, вот пирожки с потрошками, как ты любишь, давай съедим по пирожку, на душе и полегчает! И по сторонам-то не гляди, ты девушка благовоспитанная, сказительница, стихов сочинительница! Стихи твои лучше всех, даже лучше сказаний Каринта Пилейского и даже лучше песен Вира Тородинского! Ты сиди тихонько, глазки опусти, ни на кого не гляди, пусть все видят, что грустишь! Будет совсем как в «Слове о злоключениях благородной девицы»!
Иной раз кажется, что няня и жизни-то не видит, только сестренку Кирину, которую растила всю жизнь, тарелки с пирожками, да свитки с яркими картинками в начале и чувствительными историями во всю длину. Конечно, она не приехала за Кири в мастерскую, как приказывал ей в записке отец, но это только потому, что не было свободной коляски, и все в Оружейной видели няню во время убийства. Да и не могла она никого сжечь огнем! Единственный огонь, на который она способна, это огонек на трех пальцах, которым все повелители вещей разжигают печки и зажигают свечи.
- Не плачь, княгиня Кирина, все пройдет, горе не море, когда-нибудь кончится! - громыхнул знакомый голос рядом с сестренкой и няней. Опять этот Нильт со своими присловьями и поговорками! Сколько лет огромный кузнец ждал, пока юная княгиня повзрослеет, сколько раз ходил свататься, сколько времени потратил на то, чтобы развлекать Кирину народной мудростью и ковать для нее дивной красоты заколки и пояса! И все бесполезно. Впрочем, даже подседельные ящеры ухаживают за своими ящерюками более изящно и договариваются с родней избранницы более ловко, чем Нильт. А не может ли неразделенная любовь стать причиной убийства? Ему целых тридцать, он до сих пор не женат, а князь Кодан три года морочил ему голову с женитьбой на Кири, все обещал ее уговорить. Но за такое не мстят смертельным огнем, да и стихийного дара огня у Нильта нет. Если бы он хотел отомстить князю, ушел бы из крепости в деревню - там у его родни три кузницы, и вся эта родня, хоть и неграмотная, имеет огромную мыслесилу и отлично знает кузнечное дело. С ними Нильт и сам бы не пропал, и Оружейную ввел бы в убытки - без него Вириана успевала бы делать только каменное железо, а на обычное не хватало бы сил. Нет, Нильт тоже не подходит.
А если посмотреть слева? Мастер Гавор с Сегенором - конечно, не родственники, но и не случайные гости. Мама всегда работала с мастером Гавором, отец знал его всю жизнь, а о Вириане и речи нет – каждый месяц она что-нибудь делает вместе с горными мастерами. У рудоделов не принято устраивать погребальные костры, они хоронят своих умерших в могилах, в старых шахтах, и отец всегда говорил, что брезгует такими похоронами, а вот мастер Гавор с сыном ничем и никем не брезгуют. Впрочем, пришли они не столько ради князя Кодана, сколько ради нее, Вирианы. И как это получается, что самыми близкими ей друзьями оказываются, как говорил отец, инородцы? Даже неловко перед его памятью…
А вот почему оба рудодела сегодня не просто серьезны, как положено на поминках, а таинственно молчат, будто заговорщики, задумавшие какие-то козни? Это может быть что угодно, однако вряд ли убийство. Не говоря уже о том, что оба были у нее на глазах в то время, когда погиб отец. И вообще, что он мог сделать плохого рудоделам? Мог, конечно, оскорбить пренебрежительным словом, но свое чванство он выражал, в основном, дома, да и вообще старался ни с кем в открытую не портить отношения. С ним и разругаться рудоделы не могли, а не то, что убивать! Нет, такое о них даже подумать стыдно!