Все гостившие в доме были угнетены, каждый смутно чувствовал себя виновным, бесконечно огорченным. Все понимали, что было бы тактичнее всего исчезнуть прежде, чем вернется домой Джервез, уехавший на этот день в город.
Сэмми сказал Фелисити:
— Мы должны остаться. Нечего и думать об отъезде. Бедняга Джервез!
— По-моему, бедняжка Филь! — ответила Фелисити, подавляя гнев. — Но мужчинам всегда кажется, что все симпатии должны быть на их стороне в подобном случае — в каждом случае, если на то пошло. Очень жаль, что в природе не происходит так, как один поэт однажды предложил: муж и жена должны рожать по очереди, и чтобы муж первый рожал. Тогда у обоих были бы одинаковые права…
Дом быстро опустел. Джервез встретил Дениса Кроули как раз у главных ворот. Машины остановились.
— Хэлло! — весело крикнул Джервез. Он был доволен, что возвращается и жаждал увидеть Филиппу, вокруг все было чудесно, он снова был дома.
— Хэлло! — смущенно ответил молодой Кроули.
— Что-нибудь случилось с вашим автомобилем? — любезно спросил Джервез. — Диксон, мой главный шофер, прекрасный механик… — неприятность с автомобилем могла быть единственной причиной, что гость уезжает куда-то один за полчаса до обеда…
— Нет… не то, благодарю вас… не в этом дело, — мямлил Кроули. — Дело в том… это… Филь… ей не совсем хорошо…
Он увидел при свете фонарей, что лицо Джервеза как бы стянулось — это была единственная мысль, пришедшая в голову Кроули.
— Вы простите меня, если я поеду, — сказал Джервез, и большой «роллс» покатился вперед.
Джервез сидел, согнувшись и крепко стиснув кулаки, он выскочил из машины прежде, чем она остановилась, и помчался по лестнице, перескакивая сразу через несколько ступеней.
Дверь в комнату Филиппы была открыта. Ей впрыснули морфий, и она как будто уснула.
Доктор Коллин сидел у ее кровати; подняв голову, он увидел Джервеза и моментально встал.
Когда они очутились в роскошной галерее рядом с комнатой, Джервез спросил:
— Ну, рассказывайте. Что случилось?
Лицо доктора Коллина судорожно искривилось. Он сам был охотником, прекрасным игроком в теннис, вообще любил все виды спорта.
— Хоккей на льду! — ответил он мягко. — Безумие, конечно! Неловкое падение, и случилось худшее… Боюсь, что леди Вильмот придется порядочно страдать некоторое время. Я постараюсь, по мере возможности, облегчить ее боль. Правда, она очень молода… Это говорит в ее пользу.
— Это говорит в ее пользу, — машинально повторил Джервез.
— Теперь, когда вы тут, я пойду, — сказал доктор Коллин. — Сейчас я больше не нужен. Через час здесь будет другая сиделка. Вы всегда можете вызвать меня по телефону — от меня к вам всего двенадцать минут.
Он хотел бы быть более человечным, он сочувствовал Джервезу, но голос того, его лицо заставили его замолчать.
— Пока, спокойной ночи! — сказал он и пошел вниз.
Когда он завел мотор, сел в автомобиль и поехал к своему уютному домику, к своим двум маленьким мальчикам и их очаровательной молодой матери, то произнес вслух:
— Ох уж эти пожилые мужья, которые жаждут иметь наследника!.. Почему, черт возьми, они об этом раньше не заботятся?
«Хоккей на льду! — твердил про себя Джервез. — Хоккей на льду!»
К нему подошел Сэмми.
— Слушайте, Джервез, я страшно огорчен…
Джервез повернулся к нему, и столько ярости было в его голосе, что Сэмми отшатнулся.
— Почему, черт возьми, вы ее не остановили? — едва выговорил он, задыхаясь. — Ведь ваша жена имела детей… У вас должно же было где-то в голове сохраниться хоть немного здравого смысла…
— Все это произошло в мгновение ока, — виновато ответил бедный Сэмми.
Джервез отвернулся и оставил его одного, он не мог стоять и наблюдать, как мысль бродит в голове у Сэмми, пока тот найдет силы и уменье облечь ее в слова.
А ведь ему еще надо было обдумать все происшедшее и взглянуть правде прямо в глаза раньше, чем он увидит Филиппу.
Он прошел в свою комнату, а оттуда, по маленькой скрытой лестнице, через потайной ход — на верхнюю террасу замка.
Воздух резал, как острием ножа, небо блестело серебром, а камни звенели при каждом его шаге.
Он подошел к балюстраде, прислонился к крайнему зубцу и крепко ухватился за него, пока края его не врезались ему в руку.
Хоккей на льду!
Он потерял сына потому, что жене его захотелось играть в хоккей!
Он не замечал ни холода, ни резкого ветра, свистевшего сквозь балюстраду террасы. Все, что он знал, все, что мог чувствовать, было ощущение ужасной пустоты и пламенный, не уступавший этому ощущению в силе гнев.
ГЛАВА X
Нельзя отвечать за свою храбрость, не испытав никогда опасности.
Стендаль
В конце второго дня Филиппа захотела видеть Джервеза. Только что закончился особенно сильный приступ болей, и ее лицо заострилось, побледнело, а глаза казались огромными; единственно не потерявшими цвет были ресницы и брови, и даже золото ее волос потускнело от страданий.
Джервез пришел и склонился над ней, Филиппа сказала:
— Я… я ужасно огорчена!
Он не мог говорить, он чувствовал одновременно и прежнюю горечь, и что-то вроде горестной нежности… Она выглядела такой жалкой и больной.
— Бедная детка, — прошептал он, держа ее за руку.
— Все уехали?
— Да.
Она закрыла глаза; болел каждый нерв, каждый мускул тела.
Все еще не открывая глаз, она шептала:
— Я просила их сказать мамочке, чтобы она не приезжала… пока. После, когда я совсем поправлюсь…
Она открыла глаза:
— А мне долго придется лежать… пока я поправлюсь?
— Тебе придется очень беречь себя и…
— Ты хочешь сказать, что долго?
Она устало повернула голову на подушке.
— Как давно это было?
— Что, дорогая?
— Когда все это произошло?
Ее рука вдруг сжала его руку.
— О, Джервез!.. Робин… я все думаю и думаю о нем…
Слезы наполнили ее глаза и медленно стекали по щекам.
— Не надо плакать, дорогая!
— Я так мечтала… потихоньку… в душе… я даже тебе не говорила… Ах, я хотела бы умереть…
— Дорогая, не надо так… Ты должна стараться быть сильной…
— Дайте мне Робина… моего мальчика… Я так устала страдать, все время так ужасно страдать… Ах, если бы я только знала…
Сиделка тронула Джервеза за руку:
— Я боюсь, что леди Вильмот чересчур расстраивается. Это не годится.
Джервез наклонился и поцеловал Филиппу. Она пыталась еще что-то сказать, и он остановился в ожидании, но Филиппа сделала лишь судорожный, жалкий жест.
— Лучше уходите, — угрюмо сказала сиделка.
Филиппа повернула лицо к подушке, и Джервез, переведя взгляд с сиделки на нее, увидел стекавшую по ее подбородку тоненькую струйку крови, а затем она обхватила подушку руками и, закрыв глаза и стиснув зубы, беспомощно зарыдала.
У Джервеза пересохло во рту, он сознавал только, что рука сиделки выталкивает его. Он подчинился немому приказу и оставил комнату, но когда закрывал дверь, он услышал душераздирающий, горестный стон. Он ждал снаружи, не в силах уйти, раздался еще стон, затем мягкий голос сиделки, легкий звук ее шагов и наконец голос Филиппы:
— Как хорошо… как хорошо… сейчас, когда прошла боль!
— Пустая, глупая молодежь! — сказал Билль Кардон, выслушав Фелисити, и его лицо покраснело от гнева. — Не знаю, как я это расскажу твоей матери — она будет ужасно удручена!
— Не думаю, чтобы Филь и Джервез приветствовали это событие, — протянула Фелисити.
Она никогда особенно не любила отца; если он и относился снисходительно к своим детям, то это была снисходительность слабости. Девиз: «Все что угодно за спокойную жизнь, пока это не стоит денег!» — принимается во многих домах почему-то за привязанность к семье. Но Фелисити никогда не заблуждалась на этот счет, и ее еще в юные годы высказанное мнение, что «папка хорош, пока его гладят по шерстке», если и было для нее немного ранним, то, во всяком случае, было метким.