— Я не поеду, — заявила Фелисити, сузив глаза и дрожа от ярости.
— Могу побиться о заклад, что ты поедешь, — спокойно ответил Сэмми.
— Если… если даже… что бы я ни сделала или ни чувствовала? — задыхалась Фелисити. — Ты просто с этим не стал бы считаться?
— Да, не очень, — отвечал он.
Фелисити протянула руки, нащупала кровать и бросилась поперек нее, рыдая как дитя, так же беспомощно и жалобно.
Сэмми отошел от окна и, подойдя к кровати, нагнулся было над Фелисити, но сейчас же почти с отчаянием снова засунул руки в карманы… Он не доверял ей… не доверял себе… Когда барьер будет сломан… он станет таким же, как прежде… и она тоже… Но в данный момент…
Он медленно направился к двери, открыл ее, вышел и хлопнул ею.
В его собственной комнате, которую он в последнее время занимал, царил такой хаос, который бывает только при отъезде. На каждом стуле валялись груды чего-нибудь, кровать тонула под массой одежды; его слуга, по-видимому, вывалил сюда все, что у него когда-либо было.
Внимание Сэмми приковала забавная маленькая коробочка на туалетном столике, и он взял ее в руки. Он получил ее в подарок от Фелисити в то время, когда они еще были только помолвлены. На внутренней стороне крышки ее кудрявым почерком было выгравировано: «Сэмми — от ЕПЛ».
«Его Первой Любви!»
Восемь лет тому назад… А теперь вот до чего они дошли!..
Он схватил коробочку, сунул ее себе в карман и почти выбежал из дома.
Он знал, что если бы он остался, он пошел бы утешать Фелисити.
— Да ты послушай! — смеясь, сказала Филиппа. — Ну, подойди же, Джервез, пожалуйста!
Они уже с месяц отдыхали в Шотландии, и прошло целых три месяца, как Сэмми привел в исполнение то, что Филиппа называла «великим трюком в духе Петрушки»; а это было с тех пор первое письмо от Фелисити.
— Нет, это прямо невероятно! — продолжала Филиппа. — Слушай:
«Дорогая Беби, большое спасибо за твое письмо и за все присланное… Я всегда считала Алису настоящим крючком… она ставит мне тридцать три фунта за этот белый костюм, который она называет «жоржет», а я уверяю тебя, что…»
Филиппа прервала чтение.
— Ах, нет, это не то место, которое я хотела тебе прочесть… Вот оно! Ну, слушай:
«Здесь очаровательно, это — идеальное место для второго медового месяца! Сэм купил мне чудную лошадь, и мы ежедневно ездим верхом — утром и вечером, когда спадает жара. Я думаю, что он тут «делает деньги» и, конечно, пользуется большой популярностью. Мы еще долго не вернемся домой. Собираемся побывать в Нью-Йорке, а потом — в Японии и Китае. Сэм шлет вам обоим сердечный привет, и я тоже. Я думаю, что вы уже слышали, что детки выедут нам навстречу в Америку — это, конечно, затея Сэма; его родные тоже поедут…»
Филиппа откинулась на подушки и хохотала.
— Сэм! Сэм! Сэм! Новое божество! Популярность! Обожание! Второй медовый месяц… А если вспомнить…
— Я очень рад, — отвечал Джервез, покачиваясь на высоком резном стуле. — Сэм всегда был славным парнем.
— А Фелисити разве нет?
— Я ее считаю черствой.
— Странно, не правда ли? — сказала Филиппа, — как мало мы, в сущности, знаем наших близких! Фелисити была в школе, когда я была дома, а когда она вернулась домой, уехала я. Так что я с ней очень мало встречалась. Почему ты думаешь, что она черствая?
— Наверно, интуиция! — он вынул портсигар. — Ты разрешишь? — закурил папиросу и продолжал довольно медленно: — Да вообще вся эта история и та роль, которую бедный Сэмми в ней разыграл и…
— Неужели ты действительно думаешь?.. — спросила Филиппа, широко раскрыв глаза.
— Я нахожу, что Сэм очень доверчив, — сухо отвечал Джервез.
— Неужели ты бы не поверил Фелисити на слово?
— Думаю, что если бы любил ее, то поверил. Но одно дело признать какой-нибудь факт по этой причине, и совсем иное дело жить, имея всегда этот факт в виду, после того, как великодушное настроение, заставившее простить, миновало.
Он взглянул на Филиппу и рассмеялся.
— Я напугал тебя или ты сердита, или и то и другое?
Он нагнулся и поцеловал ее.
— Мне кажется, что еще никогда не было двух натур более несхожих, чем ты и Фелисити. Идем — я чувствую, что мне необходимо движение. И нас, верно, уже давно ждут. Ты пойдешь, не правда ли? Ну, так идем же…
Позже, на стрельбище, когда все мужчины уже ушли с поля, а ее более близкие друзья либо ушли с ними, либо были заняты своими личными делами, она думала о том поверхностном, но в то же время ядовитом суждении, которое высказал Джервез о Фелисити… Джервез сам, пожалуй, был довольно черствым, если поразмыслить о кое-каких фактах!.. Этот не будет вторым Сэмом, с брильянтами, лошадьми и прогулками по океану!..
Внезапно она рассмеялась. Все это было так нелепо, ведь и она не была Фелисити. Она подбодрила Кроуна, крепкого пони, несколькими легкими ударами и забыла про критику, про неверность и про ту легкую обиду, которую она почувствовала от поведения Джервеза. Она думала о таком странном явлении: почему, даже если вы не принимаете горячего участия в ком-либо из ваших близких, вам все-таки неприятна самая легкая критика его, как бы она ни была справедлива?
Ну, а если они к тому же еще вам дороги… Она, например, все еще не выносила, чтобы, упоминая при ней имя отца, выражали сожаление по поводу его отношения к ней, бывшего действительно верхом несправедливости.
Пробираясь по каменистой тропинке в степь, она была поражена, как, в сущности, она стала одинока! Фелисити уехала… Билль с ней во вражде… мать умерла… Оставался один Джервез… Но муж почему-то не казался таким близким, как родные…
Шумя крыльями, поднялась вспугнутая птица почти из-под самых копыт пони и улетела, испуская крики досады. Вокруг царил голубой покой — покой обширных степей, такой обволакивающий и все же таящий в себе какую-то скрытую смутную угрозу.
— Я бы хотела, чтобы что-нибудь случилось! — произнесла Филиппа вслух под гнетом ужасной тоски. Казалось, что она вдруг поняла, как все и вся в мире однообразно и некуда бежать от этого однообразия. Жизнь будет идти все так же, отмечаемая лишь заседаниями в Палате, окончанием сессий, некоторыми событиями в имении, приобретшими святость обычая, ружейной охотой в одном сезоне, охотой с гончими в другом… У Фелисити было больше разнообразия, однако и ей надоело… Но она вырвалась…
Впрочем, было очень мало шансов, что Джервез разрешит ей поездку в Бразилию… По совести говоря, не было вообще никаких шансов в отношениях Джервеза и ее.
Она вдруг вспомнила о пьесе «Вторая госпожа» Тенкерей, которую Джервез повел ее смотреть в какой-то пригородный театр потому, что там играла миссис Патрик Кемпбелл, а она была, как все говорили, одной из истинно великих актрис.
Филиппа была потрясена, захвачена ее гениальной игрой; и вот сейчас, сегодня, сидя под ясными лучами солнца, она вспомнила произнесенное совершеннейшим голосом, каждое слово которого звонкими каплями падало в тишину, описание будничной, однообразной жизни в имении, которое давала Паула Тенкерей: «Утром вы пишете в магазины, после обеда у вас чай, вечером вы обедаете, играете партию-другую в карты, а потом — доброй ночи!.. доброй ночи!.. доброй ночи!»
Вот какова, в коротких словах, жизнь в каждом имении, а также и здесь, в Фонтелоне.
Все-таки, что же могло произойти?
Филиппа не знала; она лишь чувствовала, что жизнь должна была пойти иным темпом, более живо… Сейчас же она тянулась перед ней бесконечная, спокойная, притупляющая.
Случайно гости в доме были все друзья Джервеза, ее же знакомые должны были прибыть лишь в конце недели.
А до тех пор будет еще немного охоты, еще немного бриджа и любезных разговоров. А потом: доброй ночи!.. доброй ночи!.. доброй ночи!..
ГЛАВА XV
Но я вас все-таки любил;
И хоть страдали мы вдвоем —
Любовь была сильна и вдохновенна.