В ней были Филиппа и Тедди, Леонора Ланчестер и Камуаз, которая должна была сейчас петь.
Когда вошел Джервез, Филиппа воскликнула:
— Джервез, дорогой, почему ты не телеграфировал?
Он поцеловал ее, удержал ее руку, кивнул остальным, заметив внезапную бледность Тедди, его страдающий вид…
«Будь он проклят!» — с горечью подумал Джервез. Он увел Филиппу переодеться.
— Ты простудишься, дорогая!
По дороге в ее комнату он внимательно наблюдал за нею. Она выглядела слегка усталой, но была полна интереса к его поездке, его новостям, и озабочена тем, как он себя чувствовал в пути.
— Чувствовала мое отсутствие? — спросил он ее, когда они уже были дома.
— Ну еще бы! Кексон на кого-то наехал, и мне пришлось объясняться с полицией… он не был виноват. В самом деле, ведь так трудно что-нибудь видеть в сгущающихся сумерках…
— Тебе не повезло, дорогая! Я постараюсь завтра все уладить. Но я надеялся, что я тебе нужен не только как лицо, умеющее хорошо объясняться с полицейскими.
— Ты же… ты сердишься на меня за что-нибудь? — серьезно спросила Филиппа. — Что-то в тебе изменилось… немного, как если бы ты стал более далеким…
— К чему ты клонишь? — подразнил ее Джервез, хотя в тоне его было мало веселья.
Потом он ее неожиданно обнял и начал целовать, сначала под настроением горькой обиды, а затем, как всегда, ее очарование разогнало его ревность, его полустрах, не оставив места ни для чего, кроме любви.
— Моя жена, — шептал он, прильнув устами к ее устам, — моя…
Секретарь Джервеза, стройный, сильный и в высшей степени симпатичный на вид молодой человек, принес ему список гостей, приглашенных на Рождество. Его взгляд упал прежде всего на имя Тедди Мастерса.
Полное единение вчера вечером прогнало отчасти мысли о Тедди, но теперь холодное ясное утро вернуло ему всю испытанную горечь. Значит, Филиппа все-таки успела пригласить Тедди.
Он прибавил одно или два имени и вернул список секретарю.
Среди приглашенных были Разерскилн и Кит… и Камилла с сыном и дочерью, и сестра Сэмми с мужем.
Джервез думал о прошлом Рождестве и его трагическом конце.
Он глядел из окна на сгущавшийся туман; уже не видно было деревьев и лишь призрачно маячили огни… Почти бессознательно чертя карандашом по бумаге, он дал волю своим мечтам, которые его уносили к единственному жгучему желанию его жизни — его тоске по сыну.
Он желал Филиппу, женился на ней, любил ее, гордился ею, но он не скрывал от себя правды: у них было мало общих интересов. И это не было виной ни Филиппы, ни его самого.
Если бы у них были дети, их жизнь наладилась бы; а раз его стремление к равновесию было бы удовлетворено — он чувствовал, что мог бы с должным достоинством вести себя ради сына, для которого надо было бы работать, чего-то добиваться… И тогда он навсегда избавился бы от этой унизительной ревности. Даже сейчас, сидя здесь в этих густых, туманных сумерках, он чувствовал, как давит грудь, и сердце бьется быстрей при воспоминании о Тедди. Ему было стыдно за себя, но стыд не уменьшал его ревности.
С полуподавленным восклицанием он встал, зажег все огни, взял книгу, которая его очень интересовала, и решительно принялся за чтение.
ГЛАВА XVI
Меня страшит, что я тону,
Но страхи есть сильней…
И я боюсь, идя ко дну,
Издать хотя бы звук…
Луиза Тоунсенд-Николль
На Рождество все еще было зелено; погода стояла мягкая, почти осенняя, но, несмотря на это, в воздухе чувствовалось что-то таинственное, возбуждающее, волнующее и приятное.
В большом холле возвышалось двадцатипятифутовое дерево, и огромные букеты вечно-зеленых остролиста и барвинка украшали глубокие амбразуры и поблескивали на каменных стенах.
Филиппа воспринимала этот праздник чисто по-детски, окружала себя таинственностью и прятала приготовленные подарки. Нервы ее были напряжены; она растрогалась почти до слез, слушая благовест колоколов в Сочельник и рождественское славословие, пропетое детьми во дворе.
— Меня бросает в жар каждый раз, как открывается дверь, — признавалась она с сияющими от радости глазами.
— Какая вы счастливая или, вернее, впечатлительная! — улыбнулась ей в ответ Леонора.
Леонора не была приглашена Филиппой, но поехала к ней и откровенно и очаровательно напросилась сама в гости на Рождество.
— Дикки придется остаться еще в Америке, и… хотя это кажется ужасно назойливым!.. но, маленькая Филь, я уверена, что вы сказали бы прямо, если б это было неудобно… Одним словом, не разрешите ли вы мне приехать к вам на Рождество? Это было бы такое доброе дело с вашей стороны! Все мои родственники разъехались, а все те, кого я знаю и кто действительно мил, как Марджи Фэн, Портеры, Маунтли и Тедди, все с восторгом твердят, что едут в этот восхитительный Фонтелон, и спрашивают, не еду ли и я…
— Конечно, приезжайте, — ответила Филиппа, — мы будем очень рады. Если вы не захотите ехать в автомобиле, то есть очень удобный поезд, в два с чем-то…
Леонора в тот же вечер сообщила Тедди, что Филиппа пригласила ее на Рождество, на что он ответил:
— Вот славно! — надеясь, что интонация голоса его не выдала.
В действительности, он готов был задушить ее за то, что она посягнула на эти немногие благословенные дни.
«Сказать ли ей, что я уеду на Новый год?» — спросил он себя снова и решил не говорить. У него уже было окончательно решено ехать к брату в Кению.
Побыть в последний раз с Филиппой — а там он сумеет порвать со всем этим и начать новую жизнь.
Он сознавал, что следовало бы сказать об этом Леоноре, хотя бы из-за меблировки квартиры… Он глубоко вздохнул; ему так опротивели его маленькие, неуютные комнаты…
— У тебя должен быть приличный адрес, дорогой мой, — говорила ему Леонора, для которой достоинство человека в значительной степени зависело от его местожительства и состояния. Лично для Тедди адрес не имел значения, но его страшно баловали, и сам он был слишком беспечен, чтобы решительно протестовать.
Все это и так должно было скоро кончиться.
И Тедди решил, что даже присутствие Леоноры в Фонтелоне не помешает ему наслаждаться в полной мере каждой минутой времени, воспоминания о котором, как он говорил себе, будет единственное, что у него останется и чем он будет жить в Африке в течение пяти лет.
— Ты, конечно, поедешь со мной? — спросила его Леонора, и Тедди ответил: — Конечно!
Главное было ехать в Фонтелон, а с кем — не все ли равно?
Было около пяти часов, когда автомобиль свернул в высокие, красивые железные ворота. Домик привратника был весь освещен; свет падал из дверей и из быстро промелькнувших окон. Когда же за поворотом аллеи показался большой дом, то даже у Леоноры вырвалось невольно:
— Как красиво!
Свечи горели в бесчисленных окнах; великолепное здание вырисовывалось на мягком, темном небосклоне; настежь открытые широкие двери заливали мощеный двор целыми потоками золотых лучей.
Чай был сервирован в холле, у одного из огромных каминов, где весело пылали пятифутовые поленья, издавая чудесный запах.
Филиппа в шотландском джерси, коротенькой юбочке и высоких сапогах делала вид, что разливает чай; все стояли и сидели вокруг нее, разговаривая, смеясь и куря, передавая друг другу чай и кладя себе печенье, варенье и куски рождественского пирога. Все выглядели счастливыми. В середине зала стояла елка, мягко поблескивая серебряными, золотыми и цветными украшениями; воздух был напоен разогретым пряным запахом хвои, смешанным с густым ароматом китайского чая, цветов и духов.
— А, вот великолепно! — воскликнула Филиппа при входе Леоноры и Тедди. — Вот и вы! Джервез, голубчик, миссис Ланчестер и Тедди приехали, теперь мы все в сборе. Тедди, как насчет мороза? Он должен быть.