Она сказала холодно, боясь, что ей изменит голос:
— Не хочешь ли ты мне сказать, что ты… ты… что мы… что все кончено… что нет больше нашей… нашей любви?
Арчи прошел вперед к столу, оперся на него руками и взглянул ей прямо в глаза.
— Неужели ты не понимаешь, — сказал он, прерывисто дыша, — что всю жизнь я буду любить тебя? Но если мне достаточно твоей любви, иметь тебя, то будет ли это достаточно для тебя? Ты всегда была избалованной, такой, какой тебе и следовало быть, а я не могу дать тебе то, к чему ты привыкла. И я не имею права назвать тебя своей до тех пор, пока я не буду уверен, что смогу сделать тебя счастливой. Раньше я верил в это… но потом…
Он на мгновение остановился, а затем горячо продолжал:
— Маленькие, ничтожные пустяки все-таки имеют большое значение… И то, что я лишен возможности щедро раздавать чаевые, когда я бываю с тобой где-нибудь… что я вообще не могу с тобой где-либо бывать… что мне становится жутко, когда я думаю о стоимости твоих красивых платьев, не будучи в состоянии тратиться на них, как другие мужчины… Ты себе не представляешь, как меня все это подавляет!.. У тебя есть деньги, а у меня их нет…
Филиппа смотрела в его грустные и страдающие глаза, на скорбные складки рта, на пальцы, словно выточенные из слоновой кости, судорожно сжимавшие стол.
Она видела под этой напряженностью и страданием настоящую красоту его души, которая заставила его осуждать себя ради нее; она быстро поднялась со своего места, подбежала к дивану и начала лихорадочно шарить в кармане своего белого шелкового жакета. Она подошла близко к Арчи, держа в руках свой маленький бумажник, и открыла его. Там был единственный пятифранковый билет.
— Милый, — сказала она неуверенным голосом, ты совершенно неправ. У меня нет денег! Ты должен будешь добывать их для нас обоих! Ты мне дашь немного денег?
Арчи не в силах был произнести ни слова; его холодные, как лед, руки искали бумажник. Наконец, он его нашел, вынул из него все содержимое и дрожащими руками переложил в бумажник Филиппы.
Потом он поднял голову; в глазах его не было слез только потому, что он сдерживал их. И прошептал так тихо, что только возлюбленная могла разобрать его слова:
— О, возьми меня опять к себе!
ГЛАВА VI
Старости и молодости одинаково свойственна глупость.
Из Эбергардта
Жизнь имеет какое-то странное свойство выдвигать затруднения, которые, внезапно возникая, отодвигают намечаемые события на неопределенное время.
Свадьба Разерскилна с Камиллой три раза откладывалась по разным причинам.
Кит заболел воспалением легких и едва не умер.
Кит лежал в доме у Камиллы, и если бы Разерскилн еще не любил Камиллу, то полюбил бы ее за то время, что они провели у постели его больного сына.
Он видел тогда ее самоотверженную нежность, ее ангельское терпение, и в ту ночь, когда доктора думали, что Кит умрет, он цеплялся за руку Камиллы, как маленький ребенок.
Кит лежал на высоко взбитых подушках; теперь его маленькое, исхудавшее лицо казалось серым, а пальцы теребили одеяло.
Не спуская с него покрасневших, измученных глаз, Разерскилн слышал как Камилла молилась, совсем как маленькая девочка:
— Молю тебя, Господи, сделай так… сделай…
Прошел час. Камилла освободила свою руку и приготовила чай; теперь она выглядела иной — моложе и счастливее.
— Я верю, что Бог будет милостив к нам, — сказала она шепотом Разерскилну и улыбнулась.
Разерскилн обрадовался ее спокойствию, черпая в этом надежду.
И он услышал, как Камилла опять стала молиться за выздоровление Кита.
Было около часа ночи; в половине второго произошла неожиданная, чудесная перемена к лучшему. Кит шевельнулся, поднял свои отяжелевшие веки и как будто улыбнулся; дыхание его стало более свободным, цвет лица изменился, и он впал в глубокий сон.
Камилла, стоя рядом с Разерскилном, нежно потянула его за руку.
— Джим, милый мой…
Он послушно стал на колени возле нее, преисполненный такого обожания и благодарности, что совсем не мог говорить.
Юный Тим был второй причиной, помешавшей их свадьбе; он получил назначение в Индию, и поэтому нужно было поспешить с его свадьбой.
— Давай устроим наши свадьбы вместе, — предложил Разерскилн.
— Ну, что ты, дорогой, — рассмеялась Камилла, — это будет нехорошо!
— А с моей точки зрения, это было бы прекрасно, — энергично возразил Разерскилн. — Ничего не может быть лучше!
В сентябре, накануне назначенного дня свадьбы, Разерскилн встретил Джервеза у входа в Сен-Джемский сквер, куда он и сам направлялся. В начале он остановился: свернуть в сторону или идти дальше? Он пошел навстречу брату, забыв о прошлом.
Джервез кивнул ему, едва улыбнувшись.
Разерскилн остановился и сказал:
— Хэлло! Как дела?..
Чертовски трудно вообще придумать, что сказать человеку в положении Джервеза!
— А ты как поживаешь? — спросил тот, на что Разерскилн ответил:
— Значит, ты не в Шотландии?
— Нет, я еду еще только десятого.
«А он здорово постарел, — решил про себя Разерскилн. — Впрочем, выглядит здоровым».
— Желаю тебе счастья, — сказал Джервез с более теплой нотой в голосе.
Разерскилн, слегка растроганный, ответил:
— Благодарю. Приходи завтра. Фарм-стрит, 12, ты знаешь, где. Я уверен, что Милли будет очень рада тебе.
Джервез не обещал, сказав, что охотно придет, если у него будет возможность. На этом они расстались. Разерскилн пошел в клуб, где с важным видом смотрел гравюры, принадлежавшие одному из членов этого клуба, а затем отправился к Камилле.
Он заметил, целуя ее:
— Ты выглядишь восхитительно, как летнее утро.
— Знаешь, ты — прямо прелесть, Джим! Я тебя совсем не ждала сейчас, — сказала Камилла, — а ты умница, ты так хорошо сделал, что пришел.
Разерскилн погладил свою гладко причесанную голову; этот жест он употреблял, чтобы скрыть свою радость.
За завтраком он сказал:
— Сегодня я встретил Джервеза… Знаешь, Милли, уж очень давно мы ничего не слышали о Филь…
— Конечно, мы должны ей написать, — сказала Камилла с упреком.
Они повенчались на следующий день; и не то, чтобы они забыли ей написать, а просто у них не было времени вспомнить об этом.
А позже они успокоились на том, что узнали от Маунтли, когда он случайно и весело упомянул о ней:
— Я видел Филь в Канах, она чудесно выглядит и, по-видимому, хорошо проводит время.
«Очевидно, с ней все благополучно, и нечего особенно беспокоиться о ней», — сказал себе Разерскилн. И его мысли всецело занял вопрос: сдать или не сдать дальний луг под пастбище?
Маунтли, который ездил на охоту в Дорсет, вернулся в город, чтобы захватить кой-какие необходимые вещи и составить программу своего времяпрепровождения на будущую неделю.
Стоял конец сентября; воздух становился прохладней и, казалось, был наполнен запахом белых и красных маргариток, когда врывался в открытые окна вагона; природа красовалась в полном своем величии, одетая в пурпур и золото, которые торжествующе пламенели на фоне мягкой синевы неба.
В клубе было пусто и после превосходного коктейля Маунтли решил ехать оттуда в более веселое место.
Выходя, он столкнулся с высоким, худым молодым человеком, который как раз в этот момент входил в клуб; оба пробормотали извинение, но, когда бронзовое лицо молодого человека попало в полосу света, Маунтли воскликнул:
— Майльс, неужели это ты?
Он повернулся и схватил его за руку.
— Ах, ты, разбойник — даже не сообщил мне о своем возвращении!
— Да я только сегодня днем приехал, — медленно, с едва заметным ирландским акцентом, сказал Майльс. — Я еще сам не верю, что вернулся.
— Ну, а я верю! — весело подхватил Маунтли. — И такой случай надо отпраздновать! Я никогда не был так рад видеть кого-либо, как тебя. Лондон похож на пустыню, если попадешь сюда в мертвый сезон.