— Вот я твой командир… — неторопливо, с удовольствием начал комбат между затяжками.
Скрытую издёвку в его голосе я тогда ещё не слишком хорошо улавливал, поэтому торопливо согласился в том смысле, что так точно.
— Во-от… — продолжал он. — И я о тебе должен знать всё… Давай рассказывай: чем увлекаешься?
— Стихи пишу… — потупившись, признался я.
— Это ничего, — утешил майор. — Это можно… Чем ещё?
— Ну вот… на гитаре играю…
— Тоже неплохо, — одобрил майор. — Ещё!..
— Ну там… рисую немножко…
И почувствовал, что сказанул лишнее. «Дед» Сапрыкин круто обернулся.
— А вот об этом… — Наверное, он был в тот раз без фуражки, поскольку страшные его глаза я помню по сей день. — Упаси тебя боже! Никому ни слова… — смягчился и пояснил будто бы по секрету: — Узнáют, что рисуешь, — заберут тебя в штаб. А ты там сопьёшься и попадёшь на «гауптическую вахту»… — поколебавшись, добавил: — Н-ну… так… для меня иногда кое-что нарисуешь-напишешь… Но больше никому! Понял?
Я истово заверил, что никому, ничего, ни при каких обстоятельствах, однако против судьбы не попрёшь.
Отрывок № 27
На дух не переношу слóва «писарчук». И должность эту как таковую. Я же мог бы сейчас бетонировать, осваивать электросварку — и вот сижу вместо этого в штабе, пишу плакат только уже не для замполита, а для «папы». Вернее, жду, когда гуашь подсохнет, чтобы продолжить.
А самое обидное, что есть же у них при штабе художник — талантливый, обученный, не чета мне…
Но его фамилия — Бон.
Дело в том, что на группу дивизионов «Тантал» приходится всего два еврея: начальник штаба подполковник Ляхович и рядовой Бон, причём, оба друг друга ненавидят.
А я люблю их обоих. Ей-богу, хорошие люди… Чего они?
— А где этот… Билли Бонс?
— В Ташкенте, товарищ подполковник. На «гауптической вахте».
— Ах да…
Каждый раз, вернувшись из Ташкента, рядовой Бон считает своим долгом что-нибудь отчинить в отместку Ляховичу. Тот прекрасно об этом знает и заранее начинает его ловить. Вся группа дивизионов, затаив дыхание, следит за их поединком. Бывало даже, пари заключали — на утреннее масло спорили: поймает — не поймает?
Поймает, разумеется. И снова отправит на «губу».
Возможно, кто-то из них двоих был антисемит.
Поэтому, когда мне принимаются рассказывать про жидомасонские заговоры, я сразу вспоминаю эту парочку и ничему ни хрена не верю.
Отрывок № 28
В караулах я учил английский.
Остановившись под лампочкой и зорко оглядев окрестный ноктюрн, извлекал из кармана листок с переписанной от руки строфой «Ворона» Эдгара По, вникал, прятал манускрипт — и шёл далее по маршруту, шевеля губами.
Выучить язык, конечно, не выучил, но «Ворона» затвердил наизусть.
Где брал? Да жена присылала. В конце каждого письма перерисовывала буковка в буковку очередной фрагмент — и это, поверьте, было подвигом, поскольку сама-то она учила французский.
Имелся у меня также и махонький словарик, но на пост я его не брал, ныкал в караулке. Забыв, что означает данное слово (или как оно произносится), досадливо морщил лоб, останавливался, снимал карабин с плеча, доставал заначенную сигарету и чиркал спичкой о штык.
Должен признаться, трудно найти такой пункт Устава караульной службы, против которого я бы однажды не погрешил на посту: прислонялся к чему-либо, сидел, разговаривал, ел, пил, отправлял естественные надобности, принимал от кого бы то ни было и передавал кому бы то ни было какие-либо предметы. Бывало, что и пел, а этого тоже нельзя. Насчитывалось всего два не нарушенных мною запрета: я никогда не досылал без необходимости патрон в патронник (проще сказать, вообще ни разу не досылал) и никогда не спал.
Последнее обстоятельство настолько меня смущало (бессонница на посту симптом, согласитесь, тревожный), что, заступив в караул последний раз, я нарочно забрёл в сторожку технического дивизиона, где на правах «зелёного деда» попытался вздремнуть сидя. Ничего не вышло. Сна — ни в одном глазу. Посидел-посидел — и разочарованный вернулся на пост.
Отрывок № 29
Разумеется, идя в армию, хотелось и оружие в руках подержать. В карантине нам разрешили выстрелить из «саксаула» (лёжа, по мишени, пять раз) — и снова отняли. Разобрать-собрать позволили всего единожды. Поэтому первого назначения в караул я ожидал с трепетом.
Дождался. Прямоугольник асфальта, обведённый невысокой оградкой. Здесь проводится инструктаж. Стоим в строю, за плечом — СКС-1. Рыжий-зеленоглазый лейтенант-двоечник задаёт свой любимый вопрос: