Поремский перевел дух (он устроил этот прессинг сознательно, надеясь, что, вспылив, девушка проговорится о чем-нибудь важном) и сказал:
— И все-таки вы не хотите отвечать на мои вопросы правдиво. Я всегда вижу, когда мне врут. Вы делаете это не очень искусно.
Внезапно лицо Ларисы исказилось откровенной, ничем не прикрытой злобой.
— Да ну вас к черту, — желчно и устало сказала она. — Тоже мне проницательный нашелся. Я больше не скажу вам ни слова, ясно? Хотите меня допрашивать — сперва арестуйте. А теперь — убирайтесь вон! Не хочу вас больше здесь видеть.
Когда Поремский вышел из квартиры, Лариса крикнула ему в приоткрытую дверь:
— И зарубите себе на носу: я вас не боюсь. У вас нет никаких доказательств. А будете слишком много фантазировать — попадете в психушку!
— При первой нашей встрече вы показались мне умнее, — ответил ей Поремский.
Кизикова захлопнула дверь. Володя повернулся и пошел по лестнице вниз.
— Я почти уверен, что они причастны к этому, — говорил десятью минутами позже Поремский Турецкому, прижимая к уху телефон. — Она вполне конкретно выразила свое отношение к смерти генералов. И еще: все, что я узнал — от коллег Бабаева, от этих старушек во дворе, — дает мне основания предполагать, что Геннадий Кизиков и Евгений Бабаев были знакомы. И даже дружны. Уверен, что у них было что-то вроде тайного общества, куда входили бывшие вояки. Сходки они устраивали в квартире Кизиковой и Бабаева. А вот чем занималось это «тайное общество» — это нам еще предстоит выяснить. В любом случае Кизикову необходимо задержать.
— Приезжай в контору, мы это обсудим, — коротко ответил ему Турецкий.
— Нет, папа. Ты не прав. — Лариса упрямо наморщила переносицу. — Власти нельзя уступать даже в малом, иначе потеряешь в большом. Иначе любое, даже самое святое, дело ждет крах.
Они сидели в кафе подмосковного пансионата и пили сухое вино, закусывая его оливками и копченым мясом, нарезанным тонкими ломтиками. Отец нахмурил черные, цыганские брови и сказал в ответ на тираду дочери:
— Но непримиримость тоже никогда не приводила ни к чему хорошему. Нужно быть лояльным к власти, и тогда она будет лояльна к тебе. Если чиновник говорит — «плати», нужно платить. И платить столько, сколько он просит. Иначе это обойдется тебе еще дороже.
— Слышали бы тебя какие-нибудь англичане или французы, — фыркнула Лариса.
— А думаешь, у них не так? Во всех странах чиновники — продажные твари.
Лариса страдальчески закатила глаза:
— Пап, я тебя умоляю. Ты дальше Польши да Болгарии никуда не выбирался. Я бы на твоем месте пожаловалась на произвол местных властей, иначе этот санаторий обойдется тебе в такую копеечку, что…
— Во-первых, не мне, — поправил ее Павел Петрович. — А во-вторых…
— Все равно! — перебила Лариса. — Чужие деньги тоже надо беречь!
— А во-вторых, я лучше тебя знаю, как нужно действовать в подобной ситуации, — договорил Павел Петрович. — Потому что мне это не впервой.
Лариса саркастически усмехнулась:
— Вот как?
— Вот так, — кивнул отец.
Лариса надула губы и, сложив руки на груди, стала демонстративно смотреть в другую сторону. Взгляд отца стал виноватым.
— Ну не дуйся, малышка, — мягко сказал он. — Я ведь… О, черт!
— Что? — повернулась к нему дочь (любопытство пересилило обиду).
Вместо ответа отец помахал кому-то рукой. Лариса повернулась в ту сторону. У барной стойки она увидела высокого мужчину, который с улыбкой (явно в ответ на махание отца) двинулся в их сторону.
— Кто это? — быстро спросила Лариса.
— Один мой знакомый, — объяснил отец. — Очень хороший человек. Сейчас я тебя с ним познакомлю.
Высокий мужчина подошел к столику.
— Здравствуйте, Павел Петрович!
Он протянул руку Кизикову. Тот поднялся навстречу и пожал протянутую руку:
— Здравствуйте, Михаил Сергеевич! Как же вы так… без предупреждения.
— Да вот, проезжал мимо — дай, думаю, заеду. Посмотрю, как вы тут устроились.
Мужчина перевел взгляд на Ларису. Она сидела ни жива ни мертва. Сам Храбровицкий стоял возле их столика! Знаменитый олигарх, человек, который так много сделал для ассоциации, причем сделал не из какой-то выгоды, а из простого человеческого сострадания (так постоянно приговаривал отец Ларисы, вспоминая о Храбровицком).
— А это прекрасное создание, насколько я понимаю, ваша дочь? — весело спросил Храбровицкий.