Нурлан не первый раз пробовал прилепить ему какое-нибудь лошадиное прозвище - Скакуна или Тулпара, - но понапрасну: к Еркину прозвища не прилипали, потому что он их сам не замечал.
«Курнуть хочешь?» - Нурлан колупнул ногтем пачку.
«Зачем?»
«Да ладно тебе придуриваться. Все курят, а ты - «зачем»…»
Нурлан задымил:
«Ты не знаешь, кто про меня примеры на стенках решает: «Ны плюс Фы?»
«Не знаю».
«Найду - убью. На что она мне, Фаридка? Про тебя вот ничего не пишут, хотя можно, я знаю… Ты мне объясни. У тебя отец чабан, у меня отец чабан. Я веселый - надо мною смеются. Ты молчишь - тебя уважают, за умного считают. Почему? Объясни, если умный. Мне Фаридку пишут, лучше не нашли. Тебе не пишут, хотя есть кого. - Нурлан засмеялся, как американец в кино: ха-ха-ха, все зубы напоказ. - Домбра-то у тебя чего висит? Играешь для себя? А чего на вечерах не выступаешь?»
«Зачем мне на вечерах?»
«Зачем, зачем… Заладил одно слово. Скучный ты человек, Садвакасов».
«Зачем пришел к скучному?» - равнодушно спросил Еркин.
Он видел: Нурлан пришел с каким-то важным разговором, но по характеру своему пустому размелочился, распетушился - пух по ветру пускает. Так и не узнал Еркин, зачем к нему приходил Нурлан. Иное дело - Колька Кудайбергенов. С Колькой все сразу можно понять. Понял - соображай, что делать.
Пока соображали, Исабек пришел, послушал их и удивился: чего сидят - не едут в Тельман за Ржавым Гвоздем?
- Завтра с утра поедем, - согласился Еркин. - Колька у деда Серка возьмет. А мне лошадь достанешь?
- Хоп! - кивнул Исабек.
…Они выехали спозаранку и потому ничего не знали о побеге двоих пятиклассников.
Название аула - Тельман - произносится с ударением на последнем слоге - словно по-местному, по-казахски. Здесь когда-то организовался один из первых в степи колхозов, взявший имя немецкого героя-коммуниста Эрнста Т #233;льмана. По новости говорили прилежно: «Имени Эрнста Тельмана», потом упростили: «Мы из Тельмана…», а с годами укатали на степной лад: «Где живешь?» - «В Тельм #225;не».
У крайних домов аула Еркин придержал коня, перевел на медленный шаг. Не любят в степи дуралеев, скачущих к жилью во весь опор, будто с вестью о вражеском нашествии или еще какой беде.
Они ехали куцей улочкой. В Тельмане казахи, украинцы и немцы жили в тесном соседстве, но на отличку. Украинец белил хату и расписывал наличники. Немец не тратил деньги на излишества, весь хозяйственный пыл вкладывал в надворные крепчайшие постройки. Казах мазанку не белил, двор держал голым, как ладонь: пускай степь с разбега докатывается до самого порога.
Из всех казахских дворов самым открытым, проезжим вдоль и поперек стоял двор Отарбека. Еркин огляделся: негде и лошадей привязать. Выручила посыпавшаяся из дверей мелюзга - приняла поводья. Вместе с ней вырвался на улицу звон струн и высокий рыдающий голос.
- Здесь наш друг-приятель! - Еркин толкнул покосившуюся на одной петле дверь.
В единственной комнате духота, не прибрано. Посередке, на кошме, лист газеты, миска с вареным мясом, зеленая бутылка, два захватанных стакана. Колька онемел от такого пьяного безобразия, а Еркин чинным гостем пошел к газетине-дастархану, сел и сказал певцу:
- Ты пой, пой… Извини, если помешали.
Нурлан откинулся на кошме, ударил по струнам:
На поленьях смола, как слеза,
И поет мне в земля-а-а-нке гармонь
Про улыбку твою и глаза.
Про тебя мне шептали кусты
В белоснежных полях под Москвой…
Я хочу, чтобы слы-ы-ышала ты,
Как тоскует мой голос живой…
Отарбек всхлипнул, выкатил откуда-то еще два грязных стакана. Бритая голова Нурланова родича белела пролысинами. Он тазша - плешивый после болезни, перенесенной в детстве. Такую аульную напасть сейчас уже не встретишь.
Еркин будто не замечал, что ему наливают из зеленой бутылки.
- Еще спой.
- Русскую? - Нурлан держался задирчиво. - Оч-чень сильная песня. Романс старинный. Тебе посвящаю! «Гори, гори, моя звезда…»
Колька начал злиться: «Ладно! Ори, ори, моя звезда! Покажу после, как всякие штучки выкомаривать…»
Ты у меня одна заветная,
Другой не будет никогда…
Нурлан пел без пижонства, по правде пел, нараспашку - с казахской и с русской удалью. Старинный романс он перенял у Коротуна, но майор, когда пел, изламывался весь от грустных чувств, глаза подкатывал, а Нурлан откуда-то знал: это поется со строгим лицом и не в тоске, а светло, счастливо.
У Еркина - против воли - горячо стало в груди, тревожные токи побежали по крови. Думал про Нурлана: «Бесстыдный он, что ли? Сам открылся напоказ». Думал про себя: «Я так никогда не смогу, не вывернусь наружу - сдержусь, поводья не отпущу. Я как Сауле - разумом живу, не сердцем. Неверно живу. Надо по-другому жить».