Паша подумал: а ведь слух был, что Левка замыслил отвязаться. Чего не набрешут люди…
Еще один человек на дороге. Бушлат, сапоги, шапка-ушанка. Нет, друг, ты не со школьного бала. Голоснуть собирался, но раздумал? Так, что ли? С пьяного какой спрос!
В другое время - не жалко - Паша бы остановился, довез мужика до поселка, но сейчас прогремел мимо, не сбавил хода: извини, друг, не до тебя! Бабу, то есть женщину, везу рожать, такое дело, спешить надо, ты уж сам как-нибудь дотопаешь, до поселка рукой подать.
Салмана Колесников не приметил: Салман залег в тень от куста чия.
Задал Салману задачу чужой. То крался тайком, а то вышел открыто - даже выбежал - навстречу машине. Зачем? С какой такой целью?
В прогремевшем мимо грузовике Салман разглядел за рулем дядю Пашу из Тельмана. С ним в кабине женщина укутанная. Из кузова, из фанерной будки кто-то стучит-кричит: «Тише! Не гони!»
Теперь понятно, почему дядя Паша - всегда подвозит - сейчас не остановился. В больницу везет укутанную тетку.
Дальше догадаться бы: с чего чужой то шел осторожно, обходил свет, голоса, а то рванул навстречу машине, но в последний момент засомневался, сробел, передумал?.. Да уж, сробеет такой гад! Дожидайся! Чего-то понадобилось чужому, да вдруг осечка. То рванул то засомневался. Ну, а если бы дядя Паша один ехал? Без тетки в платке? Без стука из фанерной будки - кто знает, сколько там людей в будке?
По огням видно: машина дяди Паши правится к больнице. Чужой туда же двинул - наперерез, степью, - Салман за ним.
У больничной проходной на кругу стоит грузовик дяди Паши, мотор постукивает - не выключен. Чужой на свет не вышел - остановился за углом. Ударила дверь проходной, вышел кто-то. Салман ближе подобрался, узнал Ажанбергена - тельмановского чабана.
- Не пустили! - Ажанберг #233;н закинул в будку мягкий узел. Паша прыгнул из кабины:
- Ну и чего? Скоро?
- Ты бы сам с ней поговорил!
- С кем? С Катей?
- С акушеркой. Она Катю при мне выспросила: как мать зовут? Как бабку? Обнадежила: у Кати в семье, оказывается, все женщины легко рожали. На Катю при мне напустилась: терпеть будешь или орать? Русские бабы орут - им легче. Казашки - молчат, им так привычней. Спрашивает Катьку: ты кто? Екатерина или Хадича? Такой грубый разговор. И меня за дверь.
- Ну и что будем делать?
- Посижу, подожду. Может, скоро?
Салман видит: Ажанберг #233;н сигареты достал, Паше предложил, закурили оба.
- Рассказывают, - продолжал Ажанберг #233;н, - будто в старину муж вокруг юрты обязан был ходить, когда жена рожала. Вот ведь пережиток!
- Давай покатаю вокруг больницы! - засмеялся Паша.
- Ладно уж. Езжай спать. Ты где ночуешь?
- У Садвакасова. Неловко приехать, пока хозяина нет. В школе у них вечер, значит и Еркин в школе. - Паша обошел грузовик, попинал колеса сапогом. - Давай прокатимся в школу, поглядим, что там у них.
- Нет, я уж здесь свое отдежурю. - Ажанберг #233;н отшвырнул сигарету, красная точка разбилась на дороге в мелкие искры.
- А я, пожалуй, скатаю в школу. Погляжу, как веселится молодое поколение. Ребят знакомых встречу, потреплемся. Я, конечно, по солдатской лямке не печалюсь, но техника в армии - высший класс, это тебе не колхоз Тельмана. Мне бы прокладочкой у ребят разжиться. - Паша полез в кабину, дал газ. - Счастливо оставаться! Катя родит - поздравь от меня. - Дверца хлопнула, машина рванула с места.
Салман откуда-то знал: чужой пойдет за машиной - значит, к школе пойдет. Ну, гад! Вот как нацелился смыться из Чупчи. На машине. Но кто же его добром повезет - чужого в ночь, неизвестно куда. Выходит, он не добром машину возьмет. Ну гад…
Крепкая ниточка привязала Салмана к гостю от старого черта. Умеют, сволочи, вязать. Хоть как увертывайся - повяжут. Салман тащился по степи за неясной тенью, в глазах всплывало: жуют крепкие челюсти, ходит острый кадык. Салман себе самому орал неслышно: «Теперь, Сашка, не упусти! Не упусти! Не прозевай! Недолго теперь осталось…»
Чужой забирал от дороги в степь, скрадывался. Двое близко прошли - не заметили. Амина со своим солдатом - гуляет - друг на дружку не наглядятся. «Привет Исабеку!» - скривился Салман: не забыл, как схлопотал от него по шее, за то, что носил-Амине записки от Левки.
* * *Чужой до сих пор не чуял Салмана за собой: ходил - не оглядывался. Так вдвоем на одной нитке они прошивали улицы и пустыри поселка. То дверь отворится, бросит полосу света. То послышатся шаги в потемках на кривой ухабистой улице. То радио откуда-то вырвется и грянет… Салман и чужой шли сквозь вечернюю, хотя и стихающую, но все же полную забот жизнь поселка - и ни разу ни с кем не столкнулись, не попались ни на чьи глаза. Даже вырывающиеся вдруг полосы света как бы избегали их обоих. Одна жизнь у поселка и совсем другая - у двоих, невидимо прошивающих Чупчи вдоль и поперек.