…скрежеща зубами, в душе соглашался с ним. В конце концов, с шумом выдохнув, шеф решил избрать тональность «Я хоть и твой начальник, но понимаю тебя».
– Дорогой герр Маусбигель…
– Маусбайгль, – поправил его Маусбайгль.
– Прошу прощения – Маусбайгль. Отчего вам непременно понадобилось навлекать неприятности на свою голову и на наше учреждение? И в конце концов, эти упомянутые вами двадцать три миллиона – они что, ваши?
– В некотором роде мои, – упрямо ответил Маусбайгль.
– Да, да, понимаю, и все же вы лично получите хотя бы часть от этих денег, когда дело прояснится? А в том, что вам удастся его прояснить, я искренне сомневаюсь.
– Вам известно об этом больше, чем мне?
– Клянусь, нет, – ответил шеф. И не лгал.
– В таком случае вы могли бы мне помочь, – сказал Маусбайгль, интуитивно понимая, что одерживает верх. – Тогда все оказалось бы значительно легче. У вас куда большие возможности.
– Герр Маусбигель… То есть герр Маусбайгль, я хотел сказать.
Тут шеф понизил голос, включив регистр «отеческая теплота», хотя Маусбайгль был старше своего непосредственного начальника.
– У меня такое чувство, что дело это темное. Непроглядно темное. Буду с вами откровенен. Дело, вероятно, даже небезопасное…
– И у меня такое же чувство, – ответил Маусбайгль.
– Для чего вам понадобилось ворошить осиное гнездо, герр Маусбайгль?
– Потому что хочу узнать, что в нем за осы.
Так или примерно так протекала беседа между Маусбайглем и его непосредственным начальником, как последний доложил мне лично в ходе допроса по делу о превышении служебных полномочий.
Маусбайгль отправил в канцелярию федерального канцлера еще парочку посланий – одно из них лично федеральному канцлеру, – но, естественно, успеха это не возымело. Если не считать пары отписок о том, что, дескать, «данный вопрос будет рассмотрен».
Примерно месяц спустя после письма Маусбайгля на имя федерального канцлера, когда он уже был готов, поскольку «никаких мер принято не было», обратиться к общественности, пойти в редакцию «Бильд» и тому подобное, в дверь его кабинета без предварительных звонков постучалась весьма элегантно одетая дама средних лет и попросила Маусбайгля побеседовать с ней с глазу на глаз. Доктор Файгенблатт – так она представилась. Маусбайгль, деливший кабинет с одним из коллег, предложил ей пройти в комнату для совещаний. Дама источала благожелательность и обаяние, тут же заполнившее все без остатка унылое служебное помещение.
– Ну почему, почему вам так хочется все это разузнать? – с места в карьер начала дама.
– Значит, все-таки есть что разузнавать? – вопросом на вопрос ответил Маусбайгль.
– Этого я не утверждаю, – парировала фрау доктор Файгенблатт, которая явно была вовсе и не Файгенблатт.
– Утверждаете, хоть и не напрямик, – не согласился Маусбайгль. – Могу я спросить, кто вы и откуда?
– Вы слишком многое хотите знать, герр Маусбайгль, – уклончиво ответила дама, которая в отличие от непосредственного начальника Маусбайгля верно назвала его фамилию.
– Лишь самое необходимое, – ответил Маусбайгль, – а если вы откажетесь мне сообщить это, я сочту наш разговор исчерпанным. У меня есть чем заняться. Вероятно, вы заметили стопку бумаг в корзине «Входящие»?
– Наша беседа носит полуофициальный характер, – ответила фрау доктор Файгенблатт уже чуть холоднее.
– Ну и что с того? – спросил Маусбайгль.
– Это дело вас не касается! – отчеканила визитерша.
– А вот об этом я смогу судить, лишь узнав, что такое «это дело». Оно имеет отношение к упомянутым в заметке двадцати трем миллионам марок?
Не знаю, то ли по недомыслию, то ли еще из каких-либо побуждений гостья возьми да ляпни:
– В определенном смысле это так.
– В определенном смысле, говорите? И насколько же этот смысл определенный?
– Ну… – замялась дама и не договорила фразы. Может, поняла, что сболтнула лишнего.
– Так что же? – не отставал Маусбайгль.
– Могу заверить вас, что двадцать три миллиона попали именно в те руки.