Мне кажется, об этом даже писали в газетах, ссылаясь на «оригинальную постановку «Аиды» с участием кошки».
Но как я уже говорила, и на концертах, и в опере я редкая гостья, тем не менее мне знакома симфоническая и камерная музыка во всей ее многокрасочности. Люди в этом доме, принадлежащие мне и меня почитающие, очень часто включают свою музыкальную штуковину, и я имею возможность послушать и Малера, и Вагнера, и Берлиоза – мне больше по душе тонкие цветовые оттенки. То, что принадлежащие мне люди называют камерной музыкой. Нежные, едва заметные переходы без следа навязчивой пастозности – хотя стоит мне услышать Рихарда Штрауса, как сердце готово выскочить из груди. Правда, сегодня, по их словам, они исполняли «Сонату дождя» Брамса. Разве может она не понравиться кошке? На улице дождь, а ты лежишь себе, свернувшись калачиком, в тепле на подоконнике, и тебя убаюкивает «Соната дождя», погружая в уютно-белесый мир – надеюсь, вы не забыли, как тонко кошки воспринимают все нежнейшие оттенки серого, постепенно переходящие в интенсивный черный цвет…
Да – одно, как говорится, к другому. «Во всем звучит песня». Но в «Сонате дождя» и радость, и грусть идут рука об руку, что весьма импонирует кошкам. И я не доверяю ни одному из сочинителей, кто не написал хотя бы одно камерное произведение. Композиция для четырех смычковых инструментов – тут уж ты словно под микроскопом, тут уж тебе не удастся пустить пыль в глаза публике… и никакие уловки не помогут. Имен я не называю, разве что одно во избежание конфузов я все же назову: Верди, тот самый Верди, чью «Аиду» я однажды помимо своей воли визуально обогатила. И он, представьте себе, сочинил квартет смычковых инструментов. Они однажды сыграли это произведение, да-да, мои люди. Оно тоже напоминает дождь, но тот, что, струясь по лепесткам цветов магнолии, падает на землю…
Вот они начинают. И это тоже мое любимое произведение. Они называют его «Кёхель 465». Маэстро остервенело чешет за ухом, и кое-кто неверно истолковал сей жест. Этот недоносок как-то на ушко признался мне: секрет всей музыки в том, что, мол, все постепенно привыкли к неблагозвучию. Древние старики признавали лишь одни только октавы. Бедняги. После открыли квинту, а она потянула за собой и обращение интервала, то есть кварту. Это уже была победа. А когда потом полюбили и терцию и сексту, тут уже удержу не стало. Появились септа и секунда, все посчитали это добрым предзнаменованием, но тут маэстро привел в божеский вид крохотную секунду и соответственно большую септу, и они уже не резали ухо публике музыкальных гостиных…
Впрочем, что это я разболталась? Вы пропустили самое ценное – прелюдию к квартету, но прислушайтесь: земельный прокурор портачит на своем альте. И они начинают снова. Все, все, умолкаю. Да, альт. Альтист знает только два регистра – первый и вынужденный. Земельный прокурор как-то сам по этому поводу вышучивал себя. Но это не так. Все, молчу, молчу.
Двадцать пятый четверг земельного прокурора д-ра Ф., когда он рассказывает продолжение «Истории о 23 миллионах»
– На этом месте я вынужден – нет-нет, не предварить, это слово сюда не подойдет, а сделать вставку о том, что история эта вопреки предпринятым усилиям так и оставалась до конца не выясненной. И я, друзья мои, таким образом, оставляю вас в неведении, в каком пребываю и сам, равно как и все, имевшие к ней отношение.
Я – нет. Мяу. Придет время, и я выскажусь по этому поводу.
– Надеюсь, – продолжил земельный прокурор, – вы все-таки не утратили к ней интерес и…
– Напротив, напротив, – стали возражать гости.
– Этой истории суждено было кануть в забвение или, лучше сказать, так и не найти своего разъяснения вопреки всем усилиям Маусбайгля, не появись у него в один прекрасный день сподвижник, который вряд ли был умнее Маусбайгля, зато располагал повсюду связями, а если не располагал, то по крайней мере умел их установить.
Сначала Маусбайгль кинулся в уголовную полицию, сделал официальное заявление, обегал всю прокуратуру. Но в перечисленных инстанциях не имели представления об этой истории, да и не горели желанием заинтересоваться ею. «Не наша сфера компетенции», – только и слышал Маусбайгль. Кто-то, некое ответственное лицо из тех, кому Маусбайгль успел осточертеть своей настырностью, – поймите, с сутягами следует вести себя примерно так же, как и с душевнобольными, то есть соглашаться хотя бы проформы ради с их доводами, – так вот, упомянутое ответственное лицо попыталось вразумить Маусбайгля: мол, все верно, странные объявления, нечего и говорить, но что с того? Ну скажите на милость, почему за ними непременно должно крыться преступление? К сожалению, как бы нам с вами ни хотелось, зацепок, согласитесь, маловато.