— Что тебе очень понравилось, — сказал Маран без вызова, просто констатируя факт.
— Да. Это была красивая смерть. Не знаю, как он жил, но умер он красиво. И что удивительно, тысячи человек ворвались туда, чтобы расправиться с ним, и ни один не посмел… Впрочем, я полагаю, что, очухавшись, его пристрелили бы доблестные гвардейцы, деваться-то им было уже некуда…
— Интересно, за что ты взъелся на гвардейцев? Если б не они, мы бы действительно палили в стены до скончания века.
— Я не люблю предателей, Маран. Ни в своем стане, ни в чужом.
— Однако тогда ты смотрел на вещи иначе и о гвардейцах, помнится, отозвался не столь сурово.
— Я был молод и глуп. Но мы отвлеклись. Так вот, Мастер выступал не против идей, а против крови и насилия. И уж кто-кто, а ты прекрасно знаешь, что он был человеком благородным и чистым, может быть, самым благородным и чистым человеком в нашей стране. И не пришел ты его хоронить, потому что боялся за свою репутацию. Или хуже того, карьеру. Вот тогда и разошлись наши пути, Маран.
— Я выбрал путь, по которому меня вели совесть и долг.
— Может быть. Но самый прекрасный путь не стоит того, чтобы ступить на него, перешагнув через тело своего учителя. И уж во всяком случае, построив карьеру на предательстве, нельзя при этом еще и претендовать на незапятнанность мундира.
— Ладно, — сказал Маран с усилием. — Допустим, ты прав.
— Допустим?
— Прав! Признаю. Но это единственное, что ты можешь вменить мне в вину.
— Да?
Маран налил себе тийну, выпил залпом и со стуком поставил чашку на стол.
— Факты! Давай факты.
— Факты? Сколько угодно. Да вот только что! Тебе не понравилось, что я почтил память Расти…
— Я этого не говорил.
— Не говорил, да… Ладно, оставим это. Факт первый — Великий План.
— Автор Плана не я, а Изий.
— Понимаю. Ты решил прибегнуть к испытанному приему — «Изий думает за нас, Изий решает за нас, Изий в ответе за все». Но этот номер не пройдет. Разве ты протестовал против плана? И не ври, я все равно не поверю, если б ты осмелился выступить против Изия, ты сидел бы сейчас не здесь, а…
— А я и не говорю, что выступал против.
— Стало быть одно из двух: либо ты был против Плана, но голосовал за, что беспринципно, либо ты искренне считаешь, что План хорош.
— Насчет голосования ты… — начал Маран и осекся. — А что ты, собственно, имеешь против Плана? Разве дать приличное жилье тысячам и тысячам людей, доныне прозябавших в трущобах, не благородная цель?
— Разве для этого необходимо уничтожать то, что создавалось столетиями, труд и мечту тоже тысяч и тысяч людей?
— А что ты предлагаешь делать со всеми этими дворцами? Поселить там кого-нибудь? И тем самым создать заново ту аристократию, ради избавления от которой столько народу, и ты в том числе, шло на штурм Крепости, с автоматами, да, но без пушек? Оставить их пустовать? Так и так они бесполезны.
— Красота не бывает бесполезной.
— Красота не самоцель, — сказал Маран. Дану в его интонациях послышалась ирония, но к чему она относилась, он не понял.
— Эх, Маран, неужели это с тобой я ходил к Мастеру?.. Ладно, оставим дворцы. Есть что-то поважнее.
— Что?
— Не знаешь? Люди, Маран, люди. Скажи, сколько человек ты сам, лично, арестовал за те десять лет, что работаешь в Охране?
— Не знаю. Не считал.
— Ну да, кто же считает ягоды, которые срывает с ветки и бросает в рот, — пробормотал Поэт саркастически. — Ягоды, семечки, людишки… Слишком мелко. Или слишком обыденно, ведь не единицы и даже не сотни, тысячи людей отправлены в небытие! И во имя чего?
— Для блага государства, — буркнул Маран.
— Полно! Какое благо принесли государству арест и казнь поэта Лина, актера Сан Река, скульптора Стена? Что дали ему закрытие Инженерного Училища или разгон Школы Архитекторов?
— Архитекторы устроили обструкцию Великому Плану, — сказал Маран нехотя. — А Лин написал гимн на на смерть Изия… Сам отлично знаешь!..
— Ну и что?
Маран вздохнул.
— Поэт, не будь ребенком! Мы вынуждены поддерживать авторитет Изия, ибо это синоним авторитета власти. Ты сам только что вспоминал, как никто не решился поднять руку на императора — их удержала не красота минуты, не заблуждайся, их удержала извечная привычка склоняться перед властью. Люди в подавляющем своем большинстве по натуре рабы, им проще и понятнее оставаться таковыми, они предпочитают, чтобы им приказывали, и они делают все, что им прикажут. Но при одном условии: они должны верить в право власти отдавать приказы, а для этого авторитет ее должен быть непререкаемым. Лига взялась воссоздать наше полуразвалившееся государство, сделать его сильным и богатым, дать народу пищу, одежду, жилье. Разве такая цель не стоит того, чтобы ради ее достижения чем-то и пожертвовать?