- Она уже призналась? - фон Мекк остановился, озаренный внезапной мыслью.
- Я вернусь - и она признается, - отвечал Аксель. Фон Мекк положил ладони на пистолеты у себя на поясе.
- Нет, ваше сиятельство, - остановил его Аксель, - вы не можете войти и убить ее, ее арест уже запротоколирован.
- Но ты же - можешь? - фон Мекк нервно рвал свои манжеты, отщипывая от них вплетенное в кружева золото. "Только бы не вошел секретарь" - подумал Аксель и бухнулся на колени. Фон Мекк перестал бегать и уставился на него удивленно - его черные глаза раскрылись шире, чем были прорези в маске.
- Пощадите, - жалобно проговорил Аксель, - девка эта, Леда, невеста друга моего. У них и свадьба назначена. Пощадите ее жизнь, ваше сиятельство! Не губите...
Фон Мекк вернулся за стол, взял в руки донос - манжеты его висели, как тряпки:
- Ты же это читал? - удивленно спросил он Акселя, и донос затрясся вместе с его пальцами.
Аксель попрощался мысленно со штанами, сделал на коленях несколько ползучих шагов к фон Мекку и часто закивал.
- И твой приятель возьмет ее - после всего, что у нее было?
- Они любят друг друга, - заверил Аксель, - да и что там было-то, вранье одно.
- Да все было, - криво усмехнулся фон Мекк, - Остерман, зараза, когда дарил ее, наврал, что у японок там все поперек. А дураку много ли надо? Не поперек оно там, конечно, все как у всех...
Аксель не стерпел и, как был на коленях, заржал. Фон Мекк посмотрел на него и тоже улыбнулся - не волчьей своей, а вполне человеческой приятной улыбкой:
- Я твой должник, Алексис. Пусть живет, стервятина японская. Дай мне перо и бумагу.
В этот момент и вошел в кабинет секретарь и, пораженный зрелищем, застыл на пороге:
- Что за мизансцена, Пушнин?
- Алексис делал мне предложение, - хохотнул фон Мекк, - от которого я не смог отказаться. Где у тебя перо и бумага, Николас?
Аксель встал с колен, отряхнулся и поймал ледяной, ненавидящий взгляд Николая Михайловича. Мол - предупреждали тебя, не трожь чужую деляночку - теперь держись. Секретарь почтительно подал фон Мекку чернила и бумагу, тот быстро что-то черкнул на листе и со словами:
- У меня записка для тебя, Николас. От его высокографского сиятельства господина фон Бирона, - фон Мекк свернул записку и запечатал ее своим перстнем, - Через час такой же приказ получишь от начальника своего Андрея Ивановича.
Николай Михайлович с почтением принял записку, мазнув Акселя ледяным взглядом. Разломил мягкую еще печать, прочел, удивленно поднял брови. Фон Мекк натянул на руки кофейные на этот раз перчатки. На манжеты его было жалко смотреть.
- Ступай, Пушнин, - брезгливо проговорил секретарь, - девку пока не пытай, я по ней передам тебе меморию. И помощника своего пришли к нам, Тороватого.
- Так он и по-русски-то еле говорит, - удивился Аксель.
- А разговорчивый кат у нас уже был, - медовым голосом отвечал Николай Михайлович, - Ступай, Пушнин, не задерживайся.
- Дозвольте, донос захвачу, - Аксель схватил со стола донос и был таков.
- Видишь, принес в целости, - отдал Аксель донос уже отчаявшемуся было Кошкину.
- Долго же ты ходил, - отвечал недовольно Кошкин, - баба вон сомлела, лежит.
В углу на лавке печальный солдат брызгал водою на бесчувственную Леду и вяло шлепал ее по щекам.
- Начальство я в коридоре повстречал, - со значением проговорил Аксель, - вот и припоздал маленечко. Девку лупить пока не велено, через час будет по ней мемория.
- А нам что делать? - удивился Кошкин.
- Хочешь, в карты сыграем? - предложил Аксель.
- А девку куда?
- Пусть посидит, посмотрит на нас, - зло бросил Аксель, - Подумает, перед кем можно рогатку свою раздвигать, а перед кем и не стоит. А ты, служивый, не хочешь ли в карты сыграть?
Солдат усадил кое-как на стул приоткрывшую глаза Леду и коршуном устремился к столу:
- А во что играем, хлопцы? И какие ставочки?
Через час заглянул довольный, как удав, помощник экзекутора Тороватый:
- У меня мемория для вас, по шпионке цесарской. О, вы играете!
- И ты садись, - пригласил Кошкин.
- Боюсь, фортуна мне сегодня уже улыбнулась, - Тороватый глянул на Акселя и угрызся совестью, - Прости, Аксель, что подсидел тебя. Прежде фон Мекк твой был...
- Да я не в обиде, - Аксель взял меморию, раскрыл ее и прочел, - что ж, милость высокографская безгранична, милосердие безмерно, и каждому по делам его. Подержи, Тороватый, клиентку - я дело сделаю, и мы сядем, доиграем.
Когда Копчик и Ласло проснулись, история уже завершилась. Милосердная высокая особа покинула крепость в закрытых черных санях, увозя в кофейного цвета когтях расписку на очередные отнятые авуары. Секретарь в своем кабинете шипел, как змея - оттого, что дела теперь делались через его голову. Аксель с горькой своей добычей спустился в прозекторскую к Ласло. Освобожденную девку по личному приказу Андрея Ивановича Настоящего отдали Акселю в руки. Правда, девка та была теперь без языка и, кажется, не очень годилась уже Копчику в невесты.
Впрочем, стоило ли Копчику знать обо всем, например, о постыдном любопытстве графа фон Бюрена? Донос изъял из дела и забрал с собою один милосердный господин, не иначе, как для того, чтобы отхлестать сей кляузой по морде доносчика-лакея. Или поручить эту сладостную месть изящному Вольдемару Плаксину. Лентяй Кошкин доноса так и не прочел. Другие участники событий - не снизойдут никогда до объяснений с каким-то Копчиком. И Аксель молча вручил полумертвую, бесчувственную Леду в руки едва проснувшегося, похмельного жениха.
-Жаль, конечно, что место потеряно, - сокрушался Копчик, - впрочем, со дня на день графиня собиралась Ледку гнать. Ревнивая старая дура. Как будто прислуга в чем виновата, да и не смылился же этот ее... Эрнест или как его...
- Кто это - Эрнест? - не понял Аксель. Они вдвоем сидели в доме вдовы-капитанши, возле клетки с кенаром, и Аксель крутил перед птицей крошечную шарманку с мелодией - приучал кенара петь. Измученная, вся в кровавых бинтах, Леда спала на Копчиковом ложе, укрытая лоскутным пестрым одеялом, и Аксель с удивлением увидел на ней выбившийся из выреза рубашки серебряный православный крестик.
- Да хозяин ее бывший, граф Бюрен, его так зовут - Эрнест, - пояснил Копчик, - как будто девки крепостные в ответе за то, что с ними баре делают.
- Ты что, все знал? - Аксель перестал крутить шарманку и уставился на Копчика, как на диковину, - про Леду и Бюрена?
- Я с первых ее слов все о ней знал, - вздохнул Копчик, - я же дознаватель, а не кот начхал.
- И женишься?
- Она тогда крепостная была, не хозяйка себе, - разъяснил Копчик Акселю, как ребенку, - Что велели ей, то и делала. Теперь она вольная. При мне того уже не было, а теперь и подавно не будет. Зато будет мне благодарна по гроб жизни, что не девкой взял и не попрекнул.
- Ты ее креститься заставил? - спросил Аксель шепотом.
- А кто же? Ледка лютеранкой была, как ее графиня, - Копчик криво усмехнулся, вспомнил, наверное, как неровно дышал к сиятельной художнице, - А то, что жена без языка - это даже и не так плохо.
- Ты еще скажи Бюрену спасибо, - Аксель опять завел шарманку, и кенар откликнулся - запел, - Святой ты, Копчик, как есть святой.
- Спасибо? - Копчик посмотрел на Акселя с кротостью, под которой прятался - черный яд, - Он кобель, конечно, и говно на лопате, этот граф Эрнест, но был у него выбор - убить Ледку или отпустить, пусть и без языка. А убить ее было ему куда как легче...
Аксель вспомнил, как ползал он на коленях в кабинете секретаря и как граф рвался именно что убить, но рассказывать об этом не стал, спросил лишь:
- Когда привезут к тебе этого Эрнеста на допрос - заметь, я не говорю если, я говорю - когда, ибо такие Эрнесты всегда свой путь заканчивают в нашей скромной обители - какую степень ты применишь к нему, третью или третью с элементами четвертой?