- Самая толстая? - догадался Макс. Книжка и в самом деле была толщиною с кирпич.
- Сен-Симон толще. Нет, тут другая история. Помнится, еще Довлатов описывал, как эмигранты в Америке издали книгу, на обложке которой было написано "Фейхтвагнер". Тут прям похожая фигня.
- То есть он не Казимир?
- Он не Вальденлеве. Похоже, но не то. На содержимом это не отразилось, так что просвещайся на здоровье, - я метнула книжный кирпичик в Макса и чуть не выбила ему глаз - но он поймал снаряд и раскрыл на случайной странице:
- В год, когда писался этот портрет, я лежал на мызе с оспой. Поэтому на портрете только два брата из трех - и ни одного из оставшихся в живых. Позитивненько...
- А то.
Хорь забрался в свой круг и побежал - интересно, о чем он в тот момент думал?
- Ты соберешь мне его? - я кивнула на зверя. Макс отложил книгу, встал с кресла и присел на ложе возле меня - на самый краешек, словно его вот-вот сгонят.
- Сейчас соберу, - он смотрел на меня дымными своими глазами, - Останься еще ненадолго, хорошо?
- А то потом у тебя секса еще долго не будет, - продолжила я его мысль.
- Да уж лучше бы его там не было, - вздохнул Макс. Он обнял меня за талию и уткнулся лбом в мои колени, я гладила его волосы и смотрела, как бежит в никуда хорь - "один, как бог, в своем железном круге".
Мы приехали домой в пять утра - я и мой новый друг. Встречать меня вышли Герка и Стеллочка, Герка зашлась при виде хоря истерическим лаем, а Стеллочка спросила:
- Это еще что за зверь?
- Это Казик, - я втащила поэтапно в квартиру сложенную клетку и беговое колесо, - прошу любить и жаловать. А почему ты не спишь?
- Правила текст и зачиталась, - Стеллочка отодвинула Герку от переноски и посмотрела - кто там, за прутьями, - Как змея с ногами...
Я взяла клетку в одну руку, колесо - в другую, и пошла к своей комнате:
- Последи, чтобы Герка его не съела.
Когда я вернулась за переноской, Стеллочка уже держала хоря на руках, а Герка ревниво дрожала передними лапками, встав на дыбки.
- Смотри, утечет - сама будешь ловить, - предупредила я.
- Это Максин хорек? - спросила Стеллочка. Хорь стремился ей за пазуху.
- Ага.
- Он ничего тебе не говорил?
- Хорь? - не поняла я.
- Макс. Дани звонил, - Стеллочка вернула хоря в переноску и защелкнула замок, - Он сегодня женился.
- Ну что, здорово, - я взяла переноску, - Раечка знает?
- Цветет и пахнет, - поморщилась Стеллочка, - Тебе нужно говорить, на ком?
- Не стоит. Мы с Максом сегодня, можно сказать, обручились. Счет один-один.
Стеллочка внимательно на меня смотрела, и все было в этом взгляде, и недоверие, и сочувствие, и печаль. Но сказала она всего лишь:
- Пойдем спать, ребенок, - взяла Герку на руки и ушла к себе. А я ведь ее даже не обманула - я пообещала Максу, что приду к нему на свидание, а свидание в тюрьме дают, только если вы, прости господи, невеста.
Я до восьми утра собирала гребаную хориную клетку, и в конце концов у меня получилось.
1740 (весна-лето). Господин министр
- Эх, министр-министр, а я на тебя ставил, - грустно вздохнул Аксель, глядя на улицу в стрельчатое окошко крепостной стены.
- А я ставил - против, - с удовольствием констатировал Копчик.
Внизу выводили из черной закрытой кареты павшую этуаль - нумер двадцать два. До сего дня министр содержался в Адмиралтейской тюрьме, и ставки на него формально не считались сыгравшими. Сегодня его перевели в крепость.
- Ты ездил к нему, как он держался-то? - спросил Аксель, и Копчик ответил, запустив руку в редеющую шевелюру:
- Понятия не имею, я в только письмах министра копался. На допросах царствовал Половинов, наш Настоящий его не на шутку возлюбил. А я так, в навозе рылся да зернышки искал, - поморщился Копчик, - а что же ты вниз не идешь, горнило свое не раздуваешь? Настоящий с Николашей, говорят, уж выехали к нам.
- Да не было пока приказа на третью степень, - Аксель смотрел, как по лестнице поднимается к ним Ласло, только что с улицы, в роскошнейшем плаще и пуховой шляпе - настоящий барин. Оккультные спектакли и общение с сильными мира сего изрядно добавили лоска тюремному доктору.
- Привет, други! - поздоровался Ласло, - Кому кости моем?
- Министр к нам пожаловал, - поведал Копчик, - наш нумер двадцать два. Но полосовать его пока не велено, велено ограничиться беседами.
- Потому я и думаю, что все еще может вспять повернуться, - задумчиво произнес Аксель, - придет мемория от Бюрена, тьфу, от Бирона или даже от кого повыше, и выпустят министра - не могут они его вот так выбросить, как старую тряпку. Ты, конфидент Климтов, что ведаешь? - спросил он нарядного, веселого с утра Ласло.
- Что ты, Лешечка, там такая грызня была, такой пух летел, - лениво проговорил Ласло, любуясь собою и своей осведомленностью, - этот мурзилка всех против себя настроил, и коллег своих по кабинету, и звезд немецких. Герцог заглотил уже то, что до него другие пережевали...
- Что ж его Климтов гофмаршал не притравил? - ехидно поинтересовался Копчик.
- Это тайна, - значительно отвечал Ласло, но интонация его говорила о готовности продолжить.
- Мы - могила, - заверил Аксель.
- Климтов патрон дал слово одной высокой особе, что впредь не станет травить его протеже, - продолжил шепотом Ласло, - а слово дворянина крепче булата. Вот и терпит. Но шипел он на министра - что та гадюка.
- Зато сейчас празднует, - поморщился Копчик.
- Не исключено, - Ласло выглянул в окошко, - Ого, вот и начальство. Давайте расползаться, ребят, пока все целы.
Копчик составлял для руководства краткую выжимку из личной переписки обвиняемых - руководство ценило в нем талант писать экстрактно, но содержательно. Ночь уже приближалось - в крошечном окошке сапфирово посинело небо и звездочка зажглась - Копчик умаялся, прилег на промокашку и задремал, благо никто не видит.
- Подъем Петрович! - в кабинет ворвался запыхавшийся подканцелярист Кошкин, - Не время спать, Прокопов, родина зовет!
- Что такое? - встрепенулся разбуженный Копчик, - Где горит?
- Жопа горит у выскочек малолетних, - с удовольствием известил Кошкин, - Половинов пал.
- Как пал?
- На допросе пал, припадок случился. К нему Ласлу вызвали из подполья, а допрос вести как-то надо, свидетель без пригляду сидит, ржет. Иди, выручай.
- Бог не фраер, он все видит, - Копчик собрал документы, застегнул в сундук, на замок, пригладил волосы и пошел за Кошкиным. Душа его пела.
- Кого допрос-то? Министра? - с надеждой в сердце спросил он.
- Что ты, с министром сейчас - Сам. Бери пониже, дворецкий министра, бестия продувная, бесстыжая. Увидишь, каков гусь. Любимец, сказывают, министра-то этого, - и Кошкин противно подмигнул.
В кабинете Половинова самого Половинова уже не было - унесли лечить. Зато творилось непотребное - конвойный стоял, картинно отворотившись, а какой-то штатский шпак склонялся к свидетелю и что-то шептал ему на ухо. Свидетель, пообтрехавшийся в камере, но вполне изящный еще кавалер, сидел на стуле и был весь внимание. Завидев Копчика и Кошкина, штатский шпак отпрянул от свидетеля, но ничуть не смутился и никуда не ушел. Копчик присмотрелся к нему - тонкий, черноглазый, с чертами лица, словно полустертыми.
- Что вы здесь делаете? - вопросил гневно Копчик, сжигая взглядом конвойного.
- Александр Плаксин, - представился штатский, - Мне велено быть.
Копчик принял от него записку - с буквами "добро" и "люди", которые писал подобным образом лишь один человек, и признал свое поражение:
- Присаживайтесь на лавку. И попрошу вас - больше ни слова. Итак, - обратился он к свидетелю, - Начнем по-новой. Представьтесь, любезный.
- Кубанец Базиль, - подражая французскому выговору, представился свидетель. Он улыбался. Люди терялись и гасли в крепостных мрачных стенах, но этот улыбался. Он почти не утратил природного обаяния - круглолицый, раскосый, непоседливый, как небольшая кошка, он так и вертелся на своем стуле.