- Как хорошо! - Левольд отчего-то не огорчился, а заулыбался, - Только ему не будет до меня дела, ни до живого, ни до мертвого, ни до моих последних слов. Для этого господина я всегда был чем-то вроде шпионов в печной трубе, зачем ему мои прощальные приветы?
"А разве ты не шпион?" - подумал Ласло, и этот вопрос, наверное, был ясно написан на его лице - Левольд поднялся из-за стола и несколько раз пересек камеру - его походка была все еще такой, словно он не только занимался с танцмейстером, но и сам когда-то был танцмейстером при захолустном немецком дворе.
- Сегодня у нас с вами ночь откровений, исповедь, можно сказать - вы, доктор, недоумеваете, зачем я пригласил вас? Затем, зачем приглашают и попов - выговориться в последний раз, но от вас я надеюсь не услышать морали, и прощения грехов от вас мне тоже не нужно, - Левольд повернулся к доктору и посмотрел ему в глаза, - вы поймаете меня, как тогда, на горке?
"Сдалась тебе горка!" - подумал Ласло и ответил:
- Да, ваше бывшее сиятельство.
- Тогда ловите! - Левольд глядел на него исподлобья, и доктору сделалось не по себе, такие у бывшего гофмаршала стали глаза, - Я умираю свободным от обязательств перед другом моим и патроном, Хайни Остерманом, я больше ничего ему не должен. Я взойду за ним на эшафот, большей преданности просто не бывает. Итак, мы в расчете. Я умираю свободным от своей возлюбленной - она и ее дети не разделят мою судьбу, потому что у меня в свое время хватило ума не связать ее с собою. Бог или кто бы то ни было даст ей сил так же стать свободной и от меня. Моя подельщица, мой банкир и душеприказчик - но в рай с собою я ее не беру. Пусть будет здесь, с детьми, хоть и злая на меня за мою неверность. Остается разве что Эрик фон Бюрен - но я погубил его невольно, просто заигрался с ним в одну игру. И, как мог, пытался потом все исправить - но знаете, как это бывает, засмотришься на пламя - и вот оно уже пожирает и тебя... Нет, друг мой доктор, я не свободен от чертова Эрика фон Бюрена, и это единственное, что я забираю с собой. В ад или в рай. Буду ночами являться ему весь в белом и рыдать...
Левольд тихо рассмеялся собственной шутке и вновь опустился на стул, и закрыл лицо рукой, запустив пальцы в волнистые черные волосы - несколько прядей были у него красивого белого цвета, словно нарочно. Впрочем, он весь был словно нарочно.
- Вы же знаете, кто я, доктор, - шпион, марионетка господина Остермана. Все это знают. У меня никогда не было ничего своего, потому что я не позволял себе ни к чему привязываться - не было ни семьи, ни друга, ни каких-либо надежных авуаров. Я всегда знал, что закончу как-то вот так. Стоило ли копировать жизнь другого человека, если не осмелишься повторить и его смерть? Я умираю свободным, мой милый Сен-Дени, от всех вас - кроме Эрика. Даже умирая, я не в силах выпустить его из своих когтей.
- Вам страшно? - спросил Ласло, и Левольд поднял на него свои бархатные глаза:
- Не страшнее, чем впервые стоять на вершине ледяной горы, прежде чем с нее скатиться. Страшно, но и немножечко хочется вниз. Мой последний, мой лучший выход. Спасибо, что выслушали меня. Видите, я не раскрыл перед вами никакой страшной тайны, о которой следует немедленно доложить господину Ушакову. Даже караульный под дверью, наверное, заскучал. Вся моя страшная тайна в том, что я, как любой коллекционер, к одному из предметов своей коллекции привязан более прочих - но так оно всегда и бывает, правда?
- Это риторический вопрос, как мне кажется, - отвечал ему Ласло, - но я все же расскажу при встрече сему предмету, как он был вам дорог.
- Вряд ли станет слушать, - отмахнулся Левольд, - спасибо вам, доктор, за терпение. Передавайте привет господину Климту, если знаете его.
- Имею честь быть с ним знакомым, - подтвердил Ласло, в очередной раз удивляясь, как его собеседник в упор не видит очевидного.
- Так передайте ему, что мне его здесь не хватало. Прощайте, мой Сен-Дени, надеюсь, вы не поплатитесь головой за мою исповедь.
Ласло поклонился и вышел из камеры - караульный загремел ключами, выпуская его.
- Наверное, про всех баб своих вам порассказал? - мечтательно предположил караульный.
- Представляешь, нет, - отвечал ему, веселясь, Ласло, - он, оказывается, скопец, и все дети у госпожи Лопухиной - они от мужа.
Ласло не особо надеялся, что сплетня уйдет в народ, но хотел бы, чтобы так оно и случилось.
- Кажется, наш Гурьянов волнуется больше, чем приговоренные, - сардонически проговорил Аксель о давнем своем сопернике, - Не исключено, что всю ночь он посвятил изучению фундаментального труда господина Дерода "Казни: от колесования до посажения на кол", снабженного иллюстрациями.
И в самом деле, профос Гурьянов выглядел взволнованным, хотя всего два часа назад, усаживая Акселя с приятелями на хорошие места, поближе к эшафоту, похвалялся:
- У вас появился шанс оценить работу настоящего мастера.
Теперь, когда осужденного Остермана на руках влачили на эшафот, Гурьянов хмурился и кусал губы. Куда достойнее смотрелся приговоренный фон Мюних - он армейскими остротами пытался приободрить стоящих вокруг товарищей по несчастью, только никто в ответ не смеялся, разве что Левенвольд вежливо улыбался дежурной придворной улыбкой.
- Вот Мюних - человеку все равно куда бежать, лишь бы знамя развевалось, - оценил Копчик мужество бывшего фельдмаршала. Фельдмаршал явился на казнь в живописном, утепленном красном плаще, и все старался встать так, чтобы драпировки легли поэффектней.
- Всем встать, Остермана - внести, - донеслась произнесенная громовым голосом фон Мюниха бородатая острота. И в самом деле, Остермана внесли - на эшафот. Помощники профоса уложили приговоренного на колоду, и Гурьянов извлек из мешка топор и приготовился блистать. Но блистать ему не довелось - на сцену выступил коварный асессор Хрущов и звонко, торжественно провозгласил:
- Бог и государыня даруют тебе жизнь!
Друзья со своих мест услышали, как с облегчением выдохнул профос. Секретарь тем временем зачитывал новый приговор, толпа возмущенно роптала.
- Повезло мерзавцу, - проворчал Аксель, - это я про Гурьянова, если что. Людей рубить - не кнутом махать.
- Он знал, - предположил Ласло.
- Он знал, а мы нет? - обиделся Копчик, - нет, Хрущов не такой. Никому - так уж никому.
Асессор кончил читать об Остермане и начал о Мюнихе - тому тоже выпадала ссылка. Фон Мюних приосанился, народ негодовал.
- Пойдемте, ребята, сейчас яйца в них полетят, - здраво оценил Аксель накал народного гнева, - лишили людей такого зрелища. Пойдемте, а не то Ласлину шубу потом будет не отмыть.
Все трое поднялись и начали проталкиваться из толпы. Ласло обернулся в последний раз на приговоренных и оценил разочарованную физиономию бывшего гофмаршала - его блистательный последний выход, судя по всему, тоже обещал закончиться провалом. И даже яйцами и вареной репой. "Вот бедолага" - подумал Ласло и устремился за товарищами.
Когда обер-прокурор князь Шаховской приехал в казарму, в коей содержался Левенвольд, с заданием отправить осужденного к месту ссылки - Ласло присутствовал при их встрече. Бывший гофмаршал, как недавно отравленный, отбывал в город Соликамск в обществе лакея и двух своих французских поваров. Казалось бы, не было повода его жалеть. Ласло специально явился в казарму, для того, чтобы передать князю свои медицинские пожелания от лица тюремного врача - дабы осужденный уж точно доехал до места живым и невредимым.
В казарме доктор застал душераздирающую сцену - растерянный князь Шаховской столбом стоял посреди казармы, а осужденный Левенвольд обнимал княжеские колена и шептал что-то тихим своим голосом. Вид у бывшего гофмаршала был при этом самый плачевный - отросшая борода, воронье гнездо на голове и та же одежда, что и на казни - мышиный бархат, еще замаранный яйцами и репой.