Последние два иероглифа — «хаккэн» — означают «открытие». Первый значит «начало» (позиция лучника, готового выпустить стрелу), второй — «смотреть» (человек, вставший на колени, чтобы разглядеть что-то поближе). Так же, как иероглифы «глубокий» и «сам», иероглифы со значением «открытие» предполагают приближением чему-либо для того, чтобы проникнуть вглубь объектов, событий или человеческого существования. Таким образом, графические черты должны создавать соответствующее настроение своим мягким спокойствием.
Дневник наставника, Школа японской каллиграфии Дзэндзэн.
«Годзэн» тоже не было его настоящим именем. Его звали Синити Такагава. Сэнсэй Дзэндзэн наградил его псевдонимом как своего ученика и наставника высшего ранга. С того момента Годзэн редко думал о себе как о Синити Такагава. Он был просто Годзэн. Так же как сэнсэй Дзэндзэн был просто сэнсэем Дзэндзэн.
У школы он припарковался и зашел внутрь. Глубоко вздохнув, прошел в мастерскую, чтобы прибраться там.
Он быстро восстановил в мастерской функциональный порядок — остались только призрачные пятна туши на татами. Он тер их, пока циновка не начала расползаться, но следы все равно виднелись. Годзэн прекратил уборку и принялся обыскивать мастерскую: не найдется ли чего-нибудь личного о сэнсэе.
Листки для упражнений, сморщившиеся от высохшей туши, были сложены у стен. В застекленном шкафу — рулоны прекрасной рисовой бумаги для чистовых работ. Коробки с брусочками сухой туши и кисточки аккуратно сложены в ящиках бюро. На полках рядами стояли подставки под кисти — замысловато изукрашенные резьбой, будто сами были произведениями искусства. На стенах висели каллиграфические свитки.
Ничего не найдя — хоть он и не надеялся, ведь мастерская предназначалась только для занятий сёдо, — Годзэн перешел в главную комнату в передней части дома, где проходили беседы или групповые занятия. Там висели свитки, некоторые — в рамках, стояли растения, а на полу лежали подушки. На столике — чайный набор с несколькими чашками, цветочная композиция, подаренная одной из студенток, которая занималась еще и икэбаной.
Надеясь управиться побыстрее, Годзэн поспешно обыскал кухню, где не нашел ничего необычного. Осмотрел и ванную, затем вошел в личный кабинет сэнсэя и школьный офис. Просмотрел счета и всю документацию, но везде значилось название школы, а имени сэнсэя не было. Были там и журналы успеваемости, и справочные материалы, и каталоги. Но ничего личного. Даже в адресной книге были только те, кто так или иначе связан со школой.
В конце концов он отыскал налоговые счета некоммерческих организаций, подписанные полным именем сэнсэя — Киити Симано. С этого, по крайней мере, можно было начинать.
Спальня сэнсэя располагалась в задней части дома. Годзэн заглянул в двери. Комната была скромно обставлена: два торшера, комод и футон[10], свернутый и засунутый в длинный открытый ящик. Простая каллиграфия в рамке висела на стене. То были иероглифы «глубокий», «сам» и «открытие». Годзэн медленно подошел к начертанным знакам. Посмотрел на красную подпись стилизованными иероглифами: «Судзуки». Ниже располагалась вторая печать — учителя. Годзэн вгляделся: то была печать двадцать девятого сэнсэя школы Дайдзэн.
Годзэн лишь несколько лет назад приехал в Беркли учиться в аспирантуре. А в Японии он слышал об известной школе каллиграфии Дайдзэн. Странно: ни Дайдзэн, ни какая-либо другая традиционная школа японской каллиграфии никогда не упоминались в школе Дзэндзэн. Возможно, сэнсэй не хотел, чтобы его имя связывалось ни с одной, надеясь, что школа будет независимой вплоть до полной изоляции. Но почему на стене у сэнсэя висит каллиграфия работы ученика школы Дайдзэн?
Годзэн продолжал копаться в личных вещах сэнсэя. В шкафу на вешалках висела одежда, стояла обувь и стопки книг — в основном английские и англо-японские словари. Закрыв шкаф, он осмотрел кабинет. Еще можно поискать в комоде с тремя выдвижными ящиками. В верхнем не оказалось ничего, кроме носков и нижнего белья. Быстро закрыв его, Годзэн выдвинул второй, в котором оказалась всякая всячина: сломанные часы, монеты и карта Сан-Франциско.