— Ну, может, решит, что сэнсэй — неинтересный объект для исследования.
Когда они вернулись в комнату, Годзэн как раз открывал входную дверь. На пороге стояли профессор Портер с Говардом.
— Тина, — изумилась профессор Портер, увидев, как та подходит к двери.
Годзэн сделал шаг назад, и они вошли. Все еще держа в руках чашки, Тина представила их Арагаки и Годзэну. Когда она закончила, профессор Аламо произнес:
— Карин.
— Алонсо, — ответила профессор Портер. — Что вы здесь делаете?
— Очевидно, то же, что и вы.
— Ваше присутствие здесь для меня необъяснимо, Тина — моя студентка.
— Но и мне рассказали об этом случае.
Пока они пререкались, раздался очередной стук в дверь. Тина открыла и увидела тетю Киёми.
— Что-нибудь с мамой? — сразу спросила Тина.
— Нет, Тина. С ней все в порядке. Я… просто заглянула… проверить, все ли здесь в порядке.
— Что — «все»?
— Сэнсэй. — Киёми рассказала, что Ханако показала ей рисунки сэнсэя. — Мне они очень понравились, — сказала она. — И твоя мама интересовалась, как поживает сэнсэй, как Мистер Роберт, ведь он больше не заходит.
— Думаю, вы сами всё знаете.
— Можем поговорить об этом в любое время.
— Спасибо, тетушка Киёми, непременно. — Тина провела ее в комнату и представила всем остальным.
Наконец все уселись пить чай, бросая время от времени друг на друга косые взгляды. Тина взяла пустой чайник и вышла на кухню. Поставила его, затем проскользнула в заднюю часть дома и нашла дверь, которая вела наружу.
Она вернулась в мастерскую и присела на пол рядом с сэнсэем.
— Нам нужно уходить.
Рука сэнсэя, держащая кисть, застыла над бумагой. Тина взяла у него кисть и положила ее на подставку. Потом взяла тушечницу, вылила остатки туши в мусорное ведро и убрала тушечницу в футляр. Положила футляр. несколько кистей и три брусочка туши в рюкзак. Еще она взяла стопку его последних рисунков, сунув в рюкзак еще почти целую пачку бумаги.
Затем встала и легонько тронула сэнсэя за плечо. Он поднялся и двинулся за ней к задней двери.
Выпью
и неважно
почти
откуда это
как
и зачем
Сан-Франциско
Поезд спускается во мрак. Со скрежетом вписывается в поворот. Поезд останавливается. Затем снова трогается.
Двигаясь через чащу чувств — безымянных, но все цепляются за формы — лица (ее лица), мест (приют в горах), предметов (чашка чаю в ресторанчике рядом со станцией, прикосновение руки к чайнику). Ощущение знания, хотя многое еще предстоит открыть. Неожиданность, которой нужна вечность, чтобы проявить себя.
Ощущение ее — чаща, что расстилается безгранично, по крайней мере — до известных ему пределов. Но и чаща тоже словно сжимается, возгоняет чувства в их чистую сущность. В такие моменты образы текут через кисть на бумагу, сквозь тьму к ярчайшему свету, сквозь трясину чувств, минуя слова.
Когда чаща снова расширяется — он не властен над этими переходами, — безграничная радость и боль потери выпаривают из него возможность и желание брать в руки кисть. Это не давящая тяжесть на руку, а наоборот, гнетущая легкость, апатия, словно армия не разбита в бою, а поставлена на колени силой единственной невесомой мысли.
Потом — свет. Она выводит его из поезда, легко касаясь его руки. Не ведя его, а связывая себя с ним. Связь эта доходит до бездонных глубин.
В тот момент, когда он опустил кисть в тушечницу, чаща вышла за свои бескрайние пределы.
Возможно ли
остановиться
выйти
чтобы жить
Тина вытащила карточку из турникета, створки открылись, и она прошла. Дотянулась до прорези и вставила еще одну карточку. Когда створки открылись, она потянула сэнсэя за рукав. Он прошел, и створки сомкнулись за ним с характерным свистом.