Всего одного
уголка
хватит
надежного
и тихого
Часть третья
Метафора Тушечницы
Сан-Франциско
Стоя на коленях рядом с сэнсэем, Тина смотрела, как он рисует свои абстракции. Ему еще нужно было успокоиться, он выглядел взволнованным — все время с тех пор, как покинул школу. Его рисунки тоже изменились — форма линий стала свободнее, а черты — более массивными и дикими. Он водил кистью словно бы в отчаянии.
Он повернулся, чтобы взглянуть на нее — или, по крайней мере, в ее сторону, — и передал ей кисть. Поколебавшись, она взяла ее. Сэнсэй положил чистый лист на стол и отодвинулся, давая ей место. Шевельнувшись, она сделала глубокий вдох и села на пятки.
Сэнсэй показал рисунок, который только что закончил, и Тина решила, что он хочет, чтобы она его скопировала. Она окунула кончик кисти в тушечницу; тушь блестела на волосках, когда она занесла ее над бумагой. Пытаясь воспроизвести рисунок — то могла быть река, Или облако, или что угодно, — она чувствовала, как дрожит кисть. Она изучила свое творенье: черты были слабые, их толщина гуляла.
Тина вернула ему кисть и отодвинулась от стола. Его лицо разочарованно вытянулось, но он взял кисть и начал рисовать на другом листе. Тина поднялась, понаблюдала за ним некоторое время, потом вышла из чулана. Подошла к двери в материнскую спальню и постучала. Ханако лежала на кровати и, похоже, спала, но вдруг открыла глаза.
— Мне пора в университет. Киёми вот-вот придет. Тебе нужно что-нибудь?
— Нет. Неужели ты не можешь дождаться Киёми?
— Мне нужно успеть на поезд. С тобой все будет в порядке?
Ханако слабо кивнула.
Когда Тина закрыла дверь и шла по коридору. она услышала щелчок задвижки.
Мы несовершенны, и
чудеса поразительны
разочарования
безысходны
Чувства подступали яростно, без остановки, громоздясь друг на друга. Самое сильное — огромная стена времени, которую необходимо преодолеть. Прочие, поменьше, походили на черепки, которые нужно сложить вместе. Были осколки счастья, минуты покоя, чувственных удовольствии, экстаза. И были острые осколки боли, длиннее и глубже, опаснее осколков счастья. Но и они должны были сложиться в целое.
Неужели и впрямь
нет никакой защиты
от всего этого
Ханако дотянулась до стопки рисунков сэнсэя и взяла верхний. Она вела пальцем по контурам — по этой жилистой тропе, — пока ей не показалось, что она поняла. Пока черты не обрели смысл. Она записала свою версию и принялась за следующий рисунок.
Искусство решения
изменило больше
чем мой разум
Интерлюдия
Поэма о Пяти Годах
Март 1977 года
Кобэ, Япония
Сэнсэй Дайдзэн позвонил Ханако в начале дня: скончался отец его жены, так что придется отменить занятия минимум на неделю. Ханако выразила соболезнования. Спасибо, сказал он, и разговор окончился.
Тишина дома сомкнулась вокруг, как ночь в лесу. Ханако распечатала новый брусок туши — бумажная обертка зашелестела, — и тщательно развела тушь. Выбрав кисть, она установила ее на керамическую подставку. Затем она разложила на столе чистый лист простой бумаги, которую брала для обычных занятий.
Пока Тэцуо был на Гавайях, она работала над поэмой, которая должна была стать ее первой большой каллиграфической работой: что-то вроде древнего триптиха, который она видела в Музее традиционных искусств в Киото. Стихотворение, начертанное первым сэнсэем школы Курокава, рассказывало о девушке, родителей которой после горного обвала разбил паралич. Ей тогда было двенадцать лет. Она заботилась о них до конца их жизни — и они прожили много долгих мучительных десятилетий. Девушка пожертвовала своим счастьем, а в итоге — и своим разумом ради родителей. Когда они все-таки умерли, она не имела ни малейшего представления о том, кто она и что ей делать со своей жизнью. Однажды зимой она ушла из дома, и больше ее никто никогда не видел.