Уиджи покачал головой:
— Я слыхал. тебя выставили из собственного кабинета. Что случилось? Портер наказала?
Тина и сама не знала. в чем дело: ей казалось. она все уладила. Возможно, ей давали знак.
— Наверное.
Уиджи встал и потянулся. Он напомнил. что предложение Аламо всё еще в силе, если, конечно, ее это интересует.
— Спасибо, не сейчас.
Уиджи уселся на стол.
— Ты знаешь, здесь, может быть, все переменится Аламо все больше времени проводит с Портер. С тех пор как мы все вместе оказались в школе каллиграфии.
— Что?
Уиджи покачал головой:
— Мне и самому не верится.
— Что вы хотите узнать о сёдо? — спросил Годзэн. У них с Тиной было первое занятие. Они сидели в мастерской за столом друг напротив друга.
— Может, для начала основные философские предпосылки?
— Мы обычно даем вводный урок, хотите послушать?
— Да.
Годзэн подумал немного и начал:
— Прежде всего, сёдо требует самодисциплины.
— То есть это не просто творчество?
— Творчество важно, но и дисциплина нужна. Это зависит от стиля сёдо, которым вы хотите заниматься. И от того, что вы понимаете под творчеством. Даже в самых традиционных стилях лучшие работы отражают личность, и это можно назвать творчеством.
— В каком смысле?
Годзэн поморщился:
— Ну, это трудно выразить словами. Есть основные принципы, которым нужно следовать: равновесие, весомость — но в лучших работах сёдо они используются особым образом.
— А рисунки сэнсэя могут считаться творческим сёдо?
Годзэн провел рукой по лицу так, что пальцы, соскользнув по щеке, остановились на подбородке.
— Нет.
— Как я должна изменить жизнь, чтобы стать хорошим каллиграфом? — спросила она.
— Изменить? Ну, конечно, чтобы добиться успеха, нужно упорно тренироваться, каждый день. По десять тысяч черт десять тысяч дней — так говорят.
Сто миллионов, посчитала Тина. И дольше тридцати лет.
Ближе к концу занятия, когда Годзэн показывал ей копию дневника наставника, к двери подошел кто-то из учеников. Пока Годзэн разговаривал с ним, Тина зашла в спальню сэнсэя и рассмотрела печать с подписью на свитке. Взяв ручку и листок бумаги, она ее срисовала.
Чем
кем
я
стал
Сан-Франциско
Перед тем как отправиться на работу в «Тэмпура-Хаус», Тина зашла домой. Киёми уже ушла. Бабушка была дома, смотрела телевизор. Она улыбнулась Тине, и та улыбнулась в ответ.
Тина порылась в одной из маминых коробок, которые вытащила из чулана, когда освобождала комнату для сэнсэя. Кипы старых квитанций, письма из школы, всякая всячина. Почти на самом дне она обнаружила небольшой матерчатый мешочек, в котором лежала деревянная печать «ханко» и коробочка с чернильной подушечкой. Тина играла с ними, когда училась в школе, — ставила печать себе на руку или на домашние задания.
Затем она вынула тот листок, на который срисовала печать со свитка сэнсэя. Открыла подушечку — тушь еще не высохла. Прижала к ней печать-ханко, потом приложила к листку. Она не знала, часто ли бывает, что печати оказываются похожи, но эти две были абсолютно неотличимы.
Интерлюдия
Взгляд
Апрель 1977 года
Киото, Япония
Сэнсэй Дайдзэн разглядывал каллиграфический свиток, законченный Ханако, — на него они уже поставили печать. Он повесил ее работу в мастерской на место своей собственной, такой безжизненной по сравнению с этой.
Когда Ханако опоздала на занятие, он сразу же подумал: что-то случилось. Раньше она не опаздывала. Может, застряла в пробке. А может, опаздывал поезд. Время шло, он начал думать о худшем: авария, болезнь.
Когда она не пришла и на следующий день, он с бьющимся сердцем набрал ее номер. После двадцати гудков повесил трубку. Подумал, не поехать ли к ней домой, но он не знал точно, где она живет. Знал только, что ее дом где-то в Кобэ. Он мерил шагами мастерскую, воображая, что она серьезно больна, или — уже чуть ли не в истерике — что муж узнал об их связи и убил ее.