Тина уставилась на свой лист, где не было ничего, кроме имени и электронного адреса. Она прислушалась к шороху соседских ручек по бумаге — по листам будто ползали насекомые.
Сан-Франциско
Тина поднялась на пятый этаж. Материнская квартира с одной спальней — та, где она выросла. Лифторемонтная компания демонтировала единственный лифт в здании для капитального ремонта, который должен был продлиться неделю, однако длился уже две. Добравшись до пятого этажа, Тина повернула к квартире 504. Дверь была приоткрыта. Тина вошла и закрыла ее за собой.
— Мам?
— Ха-тян, — позвала из гостиной ее мать, Ханако. Она всегда звала Тину средним именем, укорачивая его и прибавляя японский ласкательный суффикс.
Тина прошла по коридору. Слева — дверь в материнскую спальню, справа — два чулана. Дверь в первый была открыта, и Тина заглянула внутрь. Много лет назад перегородку между чуланами снесли, и они превратились в маленькую комнату. Чуланы служили Тине спальней, пока она не уехала в Сан-Диего поступать в колледж.
До восьми лет Тина спала на раскладушке в спальне матери. Когда ей исполнилось восемь, она заявила, что уже слишком большая, чтобы спать вместе с матерью, и потребовала отдельной комнаты. Она не сказала матери, что к тому же устала от жирного, липкого запаха масла, в котором жарили тэмпуру[14] в ресторане «Тэмпура-Хаус», где мать работала. Этот запах насквозь пропитал материнское рабочее кимоно и впитался в волосы и кожу.
За несколько недель до дня рождения они съездили к тете Киёми, жившей около парка Золотые Ворота. У обоих ее детей были свои комнаты. По дороге домой Тина спросила мать, почему они не могут переехать в более просторную квартиру. Ханако ответила:
— Ты же знаешь. Как же твой колледж, нэ[15]? Тебе нужны деньги, чтобы учиться в колледже.
Вместо переезда на новую квартиру Ханако предложила дочери свою спальню: сама же она будет спать на диване в гостиной. Однако Тина уже положила глаз на уютные чуланы. Она все равно в них все время играла: в последнее время строила там себе палатку из одеял и читала при свете фонарика.
Ханако упиралась несколько дней, а потом как-то утром брат одного из поваров «Тэмпура-Хауса», плотник, появился у них с ящиком инструментов. Тина так никогда и не узнала, разрешили матери переделывать чуланы в комнату, или нет, но предположила, что стенку можно восстановить так же быстро, как ее снесли.
После того как Тина поступила в колледж, мать постепенно вернула чуланам их изначальное предназначение. Одежда Ханако, висевшая раньше в маленьком гардеробе в спальне, перекочевала обратно. Кровать Тины и остальная мебель, включая почти кукольный комод с зеркалом и школьный стол, по-прежнему стояли в чуланах, но теперь были завалены коробками и кипами писем и газет. Мать становилась старьевщицей.
Тина вошла в гостиную и опустила рюкзак на пол. Ханако лежала на диване. Ее спину подпирала подушка, а на животе лежал японский женский журнал. Пока мать закрывала журнал и поднималась, Тина заметила:
— Ма, ты бы не оставляла дверь нараспашку.
— Но я же знала, что ты придешь, — ответила Ханако. — Ты же сама мне позвонила…
— Дверь все равно лучше закрывать.
— Хорошо, Хатян.
Мать положила журнал на кофейный столик, а подушку на диванную полку. Тина села на пол среди комнаты.
— Как ты сегодня себя чувствуешь? — Около года назад у матери обнаружили рассеянный склероз.