— Ты говоришь по-японски, Тина? — спросил Уиджи, наблюдая, как Джиллиан поправляет верхнюю часть своего туалета.
Тина не любила говорить по-японски ни с кем, кроме своей матери.
— Я понимаю, что мне говорит мама, — если, конечно, это не выходит за рамки второго класса японской школы. Могу сказать несколько слов в ответ. А ты? Ведь Крус — латиноамериканское имя, так? Ты говоришь по-испански?
— Судя по всему, так же, как ты по-японски. А как ты, Джиллиан?
— Что я?
— Какие-нибудь национальные оттенки в твоем происхождении?
— Я практически полностью англосаксонка. Среди предков были и шотландцы, но на их языке я почти совсем не говорю.
— А почему дреды? — спросил Уиджи.
— А в чем дело? Тебе не нравится?
— Этого я не говорил. Ты растаманка?
— К религии это не имеет отношения. Я не практикую ничего, просто иногда стучу в ритм, когда нравится музыка. Кроме того, я выглядела бы чертовски скучно, если б ничего с собой не делала. Была бы еще одной южно-калифорнийской белой девчонкой.
Тина коснулась одной из ее косичек:
— Как ты это сделала?
— Жуткая морока. Прежде всего…
Уиджи встал.
— Схожу еще за одним кувшином, пока вы туз о прическах.
— …Я заплела кучу косичек и обработала их перманентом. Затем сходила к стилисту, и та сплела их по четыре-пять вместе и закрепила гелем. Потом сделала начес. Это чистая пытка. Мне нельзя было мыть волосы три недели, чтобы плетение сохранилось.
— Ты с ними выглядишь здорово, — сказала Тина.
— Спасибо. Ты тоже так можешь.
Тина потянула себя за волосы, доходившие до плеч:
— Не знаю. Ты видела азиатов с дредами?
Джиллиан нахмурилась:
— Да вроде нет.
Вернувшись с пивом, Уиджи наполнил их стаканы до краев.
— Закончили о прическах?
— Я вот что хочу узнать, — сказала Тина. — Ответ на вопрос о Кахале и Гольджи.
— Господи, — вздохнула Джиллиан, — и охота тебе говорить о таких пустяках. Кстати, в чем там проблема с этими придурками?
— Я покопался насчет этого после семинара, — ответил Уиджи. — Гольджи считал, что мозг представляет собой сеть нервных тканей. Так называемая ретикулярная, или сетчатая теория. Кахаль же полагал, что мозг состоит из индивидуальных клеток. Так называемая нейронная теория.
— Базара нет, — вставила Джиллиан. — Так я и думала.
— А ты, Тина?
— Мне пришло в голову нечто похожее. Только не совсем это.
— Этого должно хватить для ответа, — сказал Уиджи. — Я же был абсолютно без понятия. Но я все-таки — один из аспирантов Аламо. Он, но идее, должен взять меня к себе. Но, как мне кажется, правильный ответ не очень-то много значил. Главное — как ты ответил на вопрос.
— Как это? — спросила Тина.
— О чем ты, док? — подхватила Джиллиан.
— Потом сами увидите. — Он опорожнил стакан. — Я умираю с голоду. Пойдемте ко мне чего-нибудь перекусим. Заодно проверим почту. Может, уже пришел ответ.
Но ситуация значительно осложняется в том случае, если импульс продолжает испускаться и достигает центра сознания. Импульс передается по нервным каналам. Следуя по сложной траектории, он достигает поверхностного слоя головного мозга, то есть — коры головного мозга. Что касается сознания, то — по крайне мере, у человека — оно сконцентрировано исключительно в этой зоне. Пока импульс не достигнет этой области, он должен оставаться изолированным. В противном случае, если активизируются соседние нервные каналы, отвечающие за другие участки кожного покрова, повреждение может быть неправильно локализовано. Если болевое ощущение в конце концов воспринимается на ограниченном участке раздраженной кожи, это ощущение может явиться источником других реакций в центральной нервной системе. Например, может стать источником мыслей или каких-либо моторных действий.
Из выступления профессора графа К. А. X. Мёрнера, ректора Королевского Каролинского института на церемонии вручения Нобелевской премии в области медицины и психологии Сантьяго Рамону-и-Кахалю и Камилло Гольджи, 1906 год.
Тетрадь по неврологии, Кристина Ханс Судзуки.
Аламо закончил рассылать электронные письма зачисленным студентам. Он принял своего нового аспиранта и лаборанта Круса, а также еще парочку студентов, которые дали прекрасные ответы. Они писали о том, какой вклад могли бы внести в этот лекционный курс и что другие могли бы получить от их присутствия на семинаре. Еще несколько человек, которых он все-таки решил принять, не вполне определились в этом смысле. Сам вопрос о Гольджи и Кахале был скорее предлогом. Главное здесь — не правильный ответ, а критическое мышление, которое, по замыслу профессора, должны были продемонстрировать студенты. Последние две кандидатуры были выбраны простой жеребьевкой, и одной стала Судзуки, студентка Портер, но Аламо не считал ее неполноценной.