Сама Портер и ее теория о роли языка и сознания (более высокие уровни сознания происходят из языковых способностей более высокого уровня, при этом сознание и язык настолько переплетены, что в конечном счете являются единым целым) раздражали его. Почему Портер отводила такую роль языку, было для него загадкой. Человеческая речь не намного интереснее собачьего лая.
Семена раздражения были высажены на научном семинаре их института, когда он в своем докладе кратко излагал факты в поддержку его предположений о возможном характере нейронной теории сознания. Центральной темой его сообщения были предлобные доли головного мозга, но не в том смысле, что сознание Непременно концентрируется в этом районе, а в том, что именно здесь наблюдается наибольшая активность при работе сознания.
Он показал слайды мозговых сканов у пациентов с пораженной предлобной зоной и выдвинул предположения, почему изучение таких повреждений может быть полезно ддя разработки теории.
После доклада Портер начала приставать к нему с длинными бессвязными вопросами. Было очевидно, что она пускает пыль в глаза, а не пытается предложить конструктивный диалог. Она морщилась — ее лоб при этом собирался складками, как кортикальная ткань — по поводу любого его результата исследований, которые он предлагал как доказательства. А потом затягивала свое обычное: «Но…» Она предлагала другие объяснения приведенных им данных, а затем переходила к собственным изысканиям.
Но как бы там ни было с Портер, Судзуки оказалась для него трудным выбором: девушка не очень внятно излагала, каким может стать ее вклад в семинар. Хуже того, она еще попыталась показаться остроумной, упомянув понятие «открытого разума» в контексте изучения сознания. Насчет второго вопроса она тоже была не очень уверена, хотя ее догадка была правильной. И тем не менее то была всего лишь догадка, как она сама и признала. По крайней мере, она честна, а ответ показывал способность мыслить. Если бы у него не было возможности набирать студентов с острым, как бритва, интеллектом или превосходной научной эрудицией, он предпочел бы напыщенному словоблудию такие качества, как честность и глубокомысленность. И действительно, чаше всего именно честные студенты, начинавшие медленно, становились его любимцами и показывали в конце лучшие результаты.
Сан-Франциско
Тина успела на последнюю электричку в город: она отправлялась с оклендской станции Рокридж в 00:32. Жил Уиджи в трехэтажном доме, в двух кварталах от станции. Они с Джиллиан проводили ее до станции. Уиджи обнял Тину.
— Это твоей маме, — сказала Джиллиан, вложив ей в ладонь косяк. Тина положила его в кармашек рюкзака.
— Поздравляю еще раз, — сказал Уиджи Тине. Ее Приняли в семинар Аламо, как Уиджи и Джиллиан.
Вагон был пуст, если не считать пары спящих мужчин, по виду — бездомных. Их головы мотались под стук колес. Пол был замусорен газетами, обертками от еды и бутылочными крышками — несмотря на то, что в поездах строго запрещалось есть и пить.
До 16-й улицы в Сан-Франциско ехать было 37 минут — то была ближайшая остановка к кондоминиуму где они с Мистером Робертом снимали квартиру.
Когда Уиджи спросил, говорит ли она по-японски, Тина вспомнила тот редкий дождливый день в Сан-Диего, когда она встретила Мистера Роберта. Она сидела в студенческой закусочной. Все прятались внутри от дождя, поэтому свободных столиков не осталось. Мистер Роберт вежливо спросил, не мог бы он занять свободный стул напротив.
— Конечно.
— Извините за вопрос, — спросил он, оглядев ее поверх своего сэндвича. — А вы не японка по происхождению?
Странно сказано, подумала она.
— Да. Моя мама из Осаки. Моя фамилия Судзуки.
— Ага, — отреагировал он, будто найдя подтверждение какой-то своей теории. — Судзуки. Какое совпадение. Меня зовут Смит. Роберт Смит.
— Совпадение?
— Ну, знаете… Судзуки — самая распространенная фамилия в Японии, точно так же, как и Смит здесь.
— Честно говоря, не знала. Действительно совпадение, а? — Она ему улыбнулась.