— Нет, — ответила она.
— Хорошо, — сказал он. И прописал ей антидепрессант. На всякий случай. — Избегайте стрессов, — уточнил он. — Всеми силами избегайте стрессов.
Последний вечер на работе прошел хорошо. Никакого стресса. Все клиенты были веселы и любезны. У нее не было никаких симптомов, никакой боли, покалываний. Никакой потери чувствительности, что было так же страшно, как и боль.
Ханако положила в чайник щепотку чая, потом другую. Ее левая нога слегка онемела, а затем стала покалывать, как будто бы ее ударил слабый электрический ток. Она попыталась этого не замечать.
От прописанных лекарств ее тошнило. Трудно работать в ресторане, если тебя все время мутит от вида жующих людей, от запахов кухни, когда вытираешь со столов остатки еды, разводы от стаканов и капли соевого соуса. И рисинки, не попавшие во рты едоков.
Ей не нравилось чувствовать себя слабой, быть не в состоянии отнести большой деревянный поднос с тарелками тэмпуры, суси или заставленный бутылками пива. Ей не нравилось, что она не может справиться с грудой посуды, так что приходится просить судомоев самим таскать грязные тарелки. Не нравилось присаживаться в кабинете управляющего, чтобы перевести дух, словно она бежала за муниципальным автобусом по Тейлор-стрит до самой вершины Ноб-Хилла.
Ее тревожила не столько боль — покалывающая и пронзающая, или же скручивающая и охватывающая спазмами боль, — сколько слабость. По крайней мере, боль — это ее боль, боль ее тела. Она не вызвана лекарствами.
Ладонью Ханако определила, что чайник нагрелся до нужной температуры. Она вылила горячую, но не закипевшую воду на листья в чайнике.
После чая она все утро занималась стиркой и уборкой. Незадолго до полудня позвонили в дверь. Наверное, это Роберт-сан. Она нажала кнопку, впуская его. Ожидая, пока он поднимется, Ханако выставила две чайные чашечки на маленьком кухонном столе, втиснутом между плитой и окном.
Через минуту-две он уже заходил в кухню.
— О-гэнки дэс ка, Ханако-сан?
— Аригато, гэнки дэс[30].
Ханако разлила чай и жестом пригласила его сесть. Оба сели и отпили по глотку. После небольшой паузы Ханако спросила:
— Вы слышали что-нибудь о своем учителе каллиграфии?
— Нет, ничего. Сегодня еду в Беркли — посмотрю, смогу ли что-нибудь разузнать. Когда я там был в последний раз, на двери висело объявление о его болезни. И к телефону никто не подходит.
Ханако кивнула. Когда они с Ханой несколько месяцев назад переехали в Сан-Франциско, она рекомендовала ему прекрасного сэнсэя в школе японской каллиграфии Дзэндзэн в Беркли. «Только, пожалуйста, даже не упоминайте мое имя», — поспешно добавила она тогда.
Роберт-сан допил чай и спросил:
— Вы готовы к рэйки?
— Хай, онэгай симас[31].
Интерлюдия
Уединение в горах
Февраль 1976 года
Киото, Япония
— Сэнсэй, — произнесла Ханако. Падая, легкий снег приятая к веткам в саду сэнсэя Дайдзэн. Снег, попавший на камни, уже растаял.
— Да?
— Я чувствую, что готова учиться дальше.
— Дальше?
Сёдо должно стать способом вашего существования и помимо занятий каллиграфией. Очень трудно полностью сосредоточиться лишь в тот момент, когда необходимо написать истинный, духовный знак се. Невозможно достигнуть такой сосредоточенности всего на несколько минут во время занятий — необходимо взращивать в себе такую сосредоточенность постоянно. Лишь тогда сёдо проникнет в подлинную глубину вашего существования.
Говоря с ним, она смотрела в сторону:
— У меня такое чувство, будто я достигла определенного уровня мастерства, но чего-то все равно не хватает. — Сэнсэй Дайдзэн ничего не сказал. Ханако продолжала: — Я не знаю, как описать свои ощущения. Наверное, что-то еще должно соединить мою каллиграфию со мной истинной.
Сэнсэй опустил свою кисть на резную нефритовую подставку в форме спящего дракона.
— Значит, вы не напиши себя в сёдо, как надеялись на это раньше?