В центре Беркли Тина села на поезд до Эшби. Оттуда — двадцать минут пешком до больницы. В реабилитационном крыле она спросила дежурную сестру, можно ли ей посетить сэнсэя. Тот лежал на спине с открытыми глазами.
Он моргнул, когда Тина наклонилась над ним и произнесла:
— Сэнсэй.
Она не могла определить, моргнул ли он, отреагировав на ее появление, или просто моргнул. Его взгляд был сфокусирован не на ней, и даже не на потолке, но далеко за его пределами. Тина села на стул рядом с кроватью.
— Как вы себя чувствуете? — спросила она. — O-гэн-ки дэс ка?[50]
Сэнсэй долго оставался без движения. Затем его рот открылся, словно он хотел что-то сказать. Но сразу же закрылся. Голова повернулась к Тине — или, по крайней мере, на звук ее голоса. Когда его взгляд нашел ее, левая часть его рта приподнялась, будто он пытался улыбнуться.
— Сэнсэй?
Его рот открылся и снова закрылся. Будто у рыбы, что попалась в сеть, — ее подняли на борт и теперь она медленно тонет в воздухе.
Что ты
видишь такого
что не вижу я?
много чего
ничего
Тина наблюдала за сэнсэем, иногда разговаривала с ним, когда вошел доктор Джеффри.
— Ну как мы сегодня? — поинтересовался он.
— Пока не разговаривает. Как вы думаете, он понимает, что мы говорим?
— Возможно. Иногда кажется, что он понимает слово-другое. Но пока он не сообщит нам, что понимает, мы этого не узнаем.
Сэнсэй пристально смотрел сквозь потолок. Врач наклонился над кроватью и посмотрел в его глаза.
— Вы помните его рисунки? — спросила Тина.
— Да.
— Один из его учеников сказал, что они состоят из частей японских иероглифов — ключей, — но как целое бессмысленны. Вроде аграфии.
Врач достал фонарик и посветил в глаза сэнсэю.
— Аграфия — конечно, это похоже на правду.
— Возможно, он пытается общаться с нами через рисунки, но не может правильно начертать знаки.
— Вероятно. — Доктор сделал запись в своей папке. Тина запустила руку в рюкзак, вынула тетрадь и нащупала маркер.
— Можно мне кое-что попробовать? — спросила она У врача. Не поднимая глаз, тот ответил:
— Конечно.
Тина положила тетрадь, открытую на чистом листе, кровать рядом с сэнсэем и протянула ему маркер.
Он сосредоточился сначала на ней, затем на маркере. Принял его и перевернулся на бок. На чистой странице сделал несколько движений маркером. Потом выронил маркер, перевернулся на спину и закрыл глаза.
Тина взяла тетрадь. Она не могла распознать здесь никаких иероглифических элементов. Штрихи не походили ни на что. Она показала рисунок врачу.
— Говорит это вам что-нибудь? — спросил он.
— Нет. Интересно, тем не менее. Веет какой-то грустной красотой.
Доктор отметил что-то еще в своих записках.
— Мне нужно к другому пациенту.
Перед тем как покинуть палату вслед за врачом, Тина бросила последний взгляд на сэнсэя. Казалось, он уснул.
Живот
сожаления
мягок
переходит в ноги
— Только не говори, что я пришла первой, — сказала Тина; когда Уиджи провел ее из прихожей на кухню.
— Самой первой. Поможешь мне все приготовить.
Уиджи открыл бутылку белого вина и наполнил два бокала. Выпив, Тина принялась резать морковку, сельдерей и сладкий перец — красный, зеленый и желтый, — пока Уиджи жарил кукурузные тортильи, обернутые вокруг кусочков сыра.
— Как твоя мама сегодня?
— Утром выглядела неплохо.
— Это хорошо. — Уиджи начал давить авокадо гуакамоле. — Мне кажется, ей лучше еще раз сходить к лечащему врачу. Нужно скорректировать курс лечения, он для нее не эффективен.
— Я сказала ей об этом.
— Она не любит врачей? — Уиджи попробовал гуакамоле и добавил щепотку соли. — Или просто не хочет от них зависеть?