Волна непроницаемой, тяжелой пустоты накрыт его.
Нежно закутанное и
перевязанное
в нем не будет моей
жизни
Сан-Франциско
Тина проспала всего несколько минут — ее разбудил звонок Киёми.
— Хана. — сказана Киёми, — я насчет мамы.
— Что случилось?
— Мы шли домой, то есть — я провожала ее домой. После работы. Нам пришлось работать допоздна. — Киёми перевела дыхание и сказала: — Она остановилась.
— Остановилась?
— Просто перестала идти. Сказала, что ноги больше не слушаются. Села на ступеньки у того театра, знаешь, на Буш-стрит. Я очень извиняюсь, очень извиняюсь.
— Все нормально, тетя Киёми. Где она сейчас?
— По-прежнему там. Я прибежала обратно в «Тэмпура-Хаус» позвонить тебе, и сейчас я тут. Я хотела вызвать «скорую», но она попросила не волноваться.
— Сейчас приеду.
Мистер Роберт уже стоял рядом с Тиной, когда она повесила трубку.
— Что случилось?
Тина подошла к шкафу и вытянула оттуда джинсы и толстый свитер.
— У мамы проблема. Был приступ, и Киёми за нее волнуется.
— Я поеду с тобой. — Он потянулся за джинсами.
— Нет, пожалуйста. Я лучше поеду одна.
Мистер Роберт злобно глянул на нее и, не сказав ни слова, зашел обратно в спальню.
Тина взбежала по лестнице в квартиру матери и выдвинула ящик, где, как сказала ей Ханако, она спрятала марихуану. Косяки лежали в глубине.
Затем побежала вниз по Буш-стрит к «Театру Ноб-Хилл». Мать сидела на ступеньках театра. Киёми стояла рядом. Даже при слабом освещении Тина заметила, что мама очень бледна.
— Тебе не нужно было приезжать, Ха-тян. Я просто остановилась отдышаться.
— Больше того — она говорит, что у нее ноги не хотят двигаться, — вмешалась Киёми. Тина села рядом с матерью.
— Тебе станет лучше?
— Еще несколько минут — и все будет хорошо.
Тина взглянула на Киёми:
— Все нормально, тетя Киёми, я побуду с ней.
— Ты уверена? Я могу подождать.
— Уверена. Спасибо.
— Хорошо. Если понадоблюсь, я дома.
Она сделала шаг и потрепала Ханако по плечу. Та ответила слабой улыбкой. Мать и дочь смотрели Киёми вслед, пока она возвращалась к «Тэмпура-Хаусу».
— Не хочешь попробовать встать? — спросила Тина.
— Нет пока, — ответила Ханако. — Извини.
— Что ты чувствуешь?
Мать на секунду задумалась.
— Как будто кто-то сжимает мои ноги.
— Ты хочешь сказать, ноги немеют? — спросила Тина.
— Да, именно так.
Тина вытащила из кармана косяк и коробку спичек из «Тэмпура-Хауса».
— Ма, не хочешь попробовать?
Когда та не ответила «нет», Тина зажала самокрутку губами и чиркнула спичкой, потом сделала пару неглубоких затяжек.
— Воняет, — заметила Ханако.
Тина взяла косяк, зажала его между большим и указательным пальцами и поднесла к материнским губам. Ханако помедлила в нерешительности и наклонилась вперед.
— Сделай затяжку и держи дым в легких, сколько сможешь.
Ханако обхватила самокрутку морщинистыми губами, как будто целовала ее, а не курила. Сделала крохотную затяжку и попыталась вдохнуть, но большая часть дыма рассеялась. Она кашлянула.
— Попробуй еще раз, — сказала Тина. Мимо прошла молодая пара, оба в черном.
— Круто, — сказал кто-то из них, почуяв дым.
Ханако подождала, пока они ушли, и опять поднесла самокрутку к губам. Теперь она сделала глубокую затяжку и откинулась назад, задержав дыхание, словно ребенок, который учится плавать под водой. После долгой паузы выдохнула и закашлялась, будто вынырнула на поверхность.
— Сделай еще одну, — сказала Тина.
Кашляя, Ханако, оттолкнула руку дочери.
Тина похлопала мать по спине, когда та делала глубокий вдох.
Тина затянулась сама — чтобы не погасло. Кашель Ханако начал постепенно утихать.
— Ты, видно, вдохнула прилично, — заметила Тина.
Кашель не унимался. А когда прошел, Тина протянула ей косяк:
— Еще разок?
Ханако покачала головой: