Уиджи задумался.
— Не могу сказать точно. Надо порыться в литературе. — Он повернулся и посмотрел в окно. — Прекрасный вид.
— Прекрасные виды — в нескольких кварталах отсюда, выше по склону.
Уиджи продолжал смотреть в окно.
— И все-таки это город. Мне пора идти, пока не наступило утро.
— Можешь оставаться, сколько захочешь. — Тина обхватила руками колени. — Еще раз спасибо.
Уиджи сполз с дивана и сел радом с ней.
— На здоровье.
Он обнял ее за плечи и притянул к себе. Тина отдалась его поцелую. Значительно позже она встала:
— Пойду посмотрю, уснула ли она.
Тина прошла в коридор и заглянула в спальню. Дыхание матери было глубоким и ровным. Тина тихо прикрыла дверь и вернулась к Уиджи.
Он ушел перед рассветом. Тина, свернувшись калачиком, лежала на своей кровати. Она то засыпала, то снова просыпалась, пока вдруг не услышала грохот из материнской спальни. Тина встала, влезла в джинсы и открыла дверь:
— Ма?
Ханако сидела на постели, поставив здоровую ногу на пол. Стул был опрокинут. Похоже, она пыталась опереться на него, чтобы встать.
— Что случилось?
— Мне нужно в бэндзё, — сказала она, назвав туалет японским просторечием.
— Я бы тебе помогла.
— Я пыталась тебя позвать.
— Не слышала. Извини, наверное, уснула.
Тина помогла ей дойти до туалета и вышла на кухню. Поставила воду и попыталась отыскать что-нибудь на завтрак. Удалось найти только хлеб, малиновый джем и маленькие банки с апельсиново-ананасовым соком.
Когда Ханако крикнула, что хочет выйти, Тина опять помогла ей. Ханако захотелось посидеть с дочерью на кухне: она сказала, что не в силах больше лежать в постели. Тина поставила два стула друг напротив друга и помогла матери сесть на один. Сходив за подушкой, подложила ее матери под ногу.
— Чаю?
— Я сама приготовлю, — ответила Ханако.
— Сиди. Я справлюсь. И попробую сделать как надо. Есть хочешь?
— Немного, — призналась Ханако.
— Тост и сок подойдут?
— Я буду то же, что и ты.
Тина достала две тарелки и отрезала еще пару ломтиков хлеба. Она следила за чайником, чтобы снять его до того, как он перегреется.
— Ма?
— Да?
— Почему ты выбежала из квартиры?
Ханако долго молчала.
— Гомэн, нэ[67]? Не знаю.
«Таку» — одна из базовых черт «эйдзи хаппо». По форме эта черта напоминает черту «рё», но пишется с постоянным нажимом на кисть — в отличие от «рё», которая требует постепенного уменьшения нажима. Очень важно начало черты: твердое, но легкое касание — как и нужно подходить к жизни во всех ее проявлениях.
Дневник наставника, Школа японской каллиграфии Дзэндзэн
Пока Хана принимала душ, Ханако снова достала рисунки сэнсэя. Они менялись всякий раз, когда она смотрела на них, вызывая в памяти разные мгновения жизни, разные места. Некоторые напоминали примитивные пиктограммы — в них чувствовалось что-то животное. От них исходило такое ощущение, словно это писал человек, живший тысячи лет назад, и, царапая значки на костях или черепашьих панцирях, стремился пережить в них свой короткий век.
Интерлюдия
Превращение в ничто
Март 1977 года
Кобэ, Япония
Тэцуо отсутствовал уже неделю, когда Ханако наконец поверила, что он действительно уехал. Как минимум — на два месяца. Теперь ей не приходилось заниматься поспешно и убирать каллиграфические принадлежности. Не нужно было торопиться домой после занятий, чтобы приготовить ужин. С ее души упала самая тяжелая ноша: ей не нужно было ждать.
В тишине хорошо изолированного от внешнего мира дома она слышала шорох кисти, когда та скользила по шероховатой поверхности рисовой бумаги. Сосредоточившись, она могла даже расслышать, как льется на бумагу тушь, как она засыхает. В тишине она слышала свои мысли: о каллиграфии, о сэнсэе, о тушечнице — Четвертом Сокровище.