Любжи, скрючившись, лежал на земле, потирая подбородок. Штык целился ему между глаз, потом солдат, мотнув головой, велел ему идти к остальным в поджидавший фургон.
Любжи попытался возразить на венгерском, но понимал, что уже слишком поздно.
— Заткнись, жид, — прошипел солдат, — а то дух вышибу.
Штык разорвал его брюки и проткнул кожу правой ноги. Любжи быстро заковылял к фургону и присоединился к группе ошеломленных, беспомощных людей, которых объединяло только одно: их всех считали евреями. Черани затолкали в фургон перед самым отправлением, и грузовик медленно пополз к выезду из города. Час спустя они въехали на территорию местной тюрьмы, и Любжи с его попутчиками выгрузили из машины, как стадо скота.
Мужчин построили и повели через тюремный двор в большой каменный зал. Через несколько минут там появился сержант СС в сопровождении дюжины немецких солдат. Он пролаял приказ на своем языке.
— Он говорит, мы должны раздеться, — шепотом перевел Любжи на венгерский.
Все сняли одежду, и солдаты стали сгонять голых людей в строй — большинство тряслись от холода и страха, некоторые плакали. Любжи обшаривал взглядом помещение в поисках возможности для побега. Здесь была только одна дверь — ее охраняли солдаты — и три маленьких окошка под самым потолком. Через несколько минут в зал строевым шагом вошел элегантно одетый офицер СС с тонкой сигарой в зубах. Он остановился в центре зала и коротко и безразлично сообщил им, что теперь они военнопленные.
— Хайль Гитлер, — отсалютовал он и повернулся к выходу.
Когда офицер поравнялся с ним, Любжи сделал шаг вперед и улыбнулся.
— Добрый день, — поздоровался он.
Офицер остановился и с отвращением посмотрел на юношу. Любжи на ломаном немецком стал объяснять, что они совершили ужасную ошибку, и протянул руку с пачкой венгерских пенге на ладони.
Офицер улыбнулся, взял деньги и поджег их сигарой. Пламя разгоралось и дошло почти до пальцев, тогда он бросил горящую бумагу на пол прямо к ногам Любжи и молча ушел. В голове Любжи стучала только одна мысль — сколько месяцев он работал, чтобы накопить эту сумму.
Пленники дрожали в каменном зале. Охранники не обращали на них внимания; одни курили, другие разговаривали, как будто этих голых людей попросту не существовало. Прошел еще час, и в зал вошла группа мужчин в длинных белых халатах и резиновых перчатках. Они ходили вдоль строя, останавливались на несколько секунд и осматривали пенис каждого пленника. Троим приказали одеться и разрешили вернуться домой. Другого доказательства им и не требовалось. Любжи стало интересно, какой проверке подвергают женщин.
Когда люди в белых халатах ушли, заключенным приказали одеться и вывели их из зала. Идя по двору, Любжи смотрел по сторонам в надежде отыскать путь к побегу, но повсюду стояли солдаты со штыками. Их собрали в длинном коридоре и погнали вниз по узкой каменной лестнице с редкими газовыми лампами, от которых почти не было света. По обе стороны от Любжи тянулись забитые людьми камеры; до него доносились крики и мольбы на разных языках, но он не осмелился повернуть голову и посмотреть. Вдруг дверь в одну из камер распахнулась, его схватили за шиворот и головой вперед швырнули внутрь. Он ударился бы об каменный пол, если бы не упал на кучу тел.
Минуту он лежал неподвижно, потом встал, пытаясь рассмотреть окружавших его людей. Но в камере было всего одно маленькое зарешеченное окно, и он не сразу смог различить отдельные лица.
Раввин читал псалом — но ответом ему была тишина. Любжи попятился, когда пожилого мужчину рядом с ним вырвало. Он отошел в сторону от жуткой вони и наткнулся на другого заключенного — со спущенными штанами. Он сидел в углу, прижавшись спиной к стене — так никто не застанет его врасплох.
Когда дверь открылась снова, Любжи не знал, сколько времени он провел в этой зловонной камере. Вошла группа солдат с фонариками в руках. Они направляли свет в мигающие глаза. Если глаза не мигали, тело вытаскивали в коридор, и больше его никто не видел. Тогда Любжи в последний раз видел господина Черани.
Вести счет дням можно было, только следя за сменой света и тьмы сквозь щель в стене, и по миске с похлебкой, которую заключенным оставляли каждое утро. Каждые несколько часов солдаты приходили за новой порцией тел, пока не убедились, что остались только сильнейшие. Любжи думал, что со временем он тоже умрет, так как смерть, по всей видимости, была единственным выходом из этой маленькой тюрьмы. С каждым днем его костюм становился свободнее, и он все туже затягивал ремень.