Вот вам и объяснение того, каким образом наш «враг № 1» — Ловцов стал нашим единомышленником и возглавил группу фотоэнергетики лаборатории.
Да, Загайнову осталось совсем немного. Но тут появилось интервью Ловцова, которое, как вы теперь понимаете, спутало все карты нашему Косте. Костя, как я уже говорила, придерживается в жизни принципа «семь раз примерь». И момент «отрежь», по его мнению, наступил как раз тогда, когда Максим Гаврилович «разделывал нас под орех» со страниц газеты «Вечерний Алатау».
Я не думаю, что Загайнов не подписал наш памфлет на Ловцова, преследуя столь далеко идущие цели, как неизбежность встречи с Максимом Гавриловичем. Думаю, что нет: не подписал он наш памфлет из принципа «не будь свиньей, даже если тебя уже кто-то вывозил в грязи». Так или иначе, но Загайнов в разгар нашей драчки с Ловцовым явился к нему на кафедру и выложил свои сравнительные (с его, Ловцова, результатами научных исследований) данные: вот вам эффект действия КСС (мощность, длительность импульсов и прочее), а вот вам — действие луча красного лазера (мощность, длительность импульсов и прочее) на те же самые семена и растения.
Ловцов, как он потом проговорился, разобравшись в таблицах и графиках Загайнова, едва не потерял дар речи. Первой его реакцией было — «первоапрельская шутка». Но совершенно неизвестный ему молодой исследователь спокойно предлагает повторить все свои опыты с красным лазером совместно с ним, с Максимом Гавриловичем Ловцовым. А для начала приглашает ознакомиться с его установкой «красного резонанса». Ознакомиться... в нашей лаборатории биофизики.
Вот когда мы наконец узнали, что Загайнов уже полгода ведет напряженные исследования с лазером. И узнали, выслушав лекцию Загайнова о своих опытах, вместе с... Максимом Гавриловичем.
Но накануне в нашей лаборатории разразился тот самый скандал, в результате которого Антон и выдвинул свой ультиматум: «Или я, или он». Антон в присутствии всей лаборатории обвинил Загайнова в предательстве, в передаче Ловцову нашей конфиденциальной информации и еще бог знает в каких тяжких грехах. Загайнов (можете представить его душевное состояние) на пределе выдержки заявил, что он никого никогда в жизни не предавал, никакой конфиденциальной информации Ловцову не передавал и вообще — отказывается отвечать на «вопросы инквизиции». Однако признал, что действительно с Ловцовым он встречался дважды. «По нашему общему делу».
Нет, не считайте меня уж такой великой провидицей: я сама была введена в заблуждение поведением Загайнова — сама его в тот момент презирала всей душой. И свой встречный ультиматум выдвинула исключительна «в пику» Антону: «Если из лаборатории уйдет Загайнов — уйду и я»...
Антон, разъяренный, хлопнул дверью. А следом разошлись и остальные. И остались мы в лаборатории вдвоем с Костей. Вот тогда он и рассказал, чем занимался эти таинственные для нас полгода и для чего дважды встречался с Ловцовым. «Я вижу, Люся, — сказал он печально, — единственный выход из тупика: пригласить Максима Гавриловича в лабораторию, показать аппаратуру и результаты наших исследований».
Признаться, предложение Загайнова меня проста убило: пригласить Ловцова?! И это после всего того, что он написал о нас в «Вечерке»? Да ребята его на порог не пустят! (В тот момент мне и в голову не пришло, что главная трудность будет в другом — как затащить Максима Гавриловича к нам.) Но ссориться и даже спорить с Костей я уже не Могла: кончилась. Только сказала ему: «Хорошо, я передам твое предложение Антону».
Костя кивнул и сказал — словно нож в сердце: «Я всегда думал, что среди нас ты — самый порядочный ученый». Вот, видите, как он обо мне думал...
Костя ушел, а вскоре в лабораторию явился Антон. Он, конечно, и слышать не хотел, чтобы встретиться с Ловцовым: «Меня тошнит от одного его имени». А когда узнал, что Костя Загайнов ко всему прочему еще и скрыл от него результаты опытов с красным лазером, — совсем взбесился. Но тут я понять его могла: он уже давно носился со своей гипотезой биоэнергостаза (той самой идеей полупроводникового кристалла в живом организме, который поддерживает свою структуру при помощи резонансных частот), а Загайнов, получив едва ли не прямые доказательства правильности гипотезы, молчал о них целых полгода. Да, понять душевное состояние Антона я могла. Но никак не могла примириться с его озлобленностью против Загайнова. И выложила все, что о нем думаю. Все — до последнего...