писатель. 28.IX».
VII
«Милочка, здравствуй!
Уже две неделя я напрасно заглядываю в свой письменный ящик, напрасно несусь сломя голову домой после работы — пусто. И опять начинают шевелиться нехорошие мысли, что в скором времени алатауский почтамт начнет возвращать мои жалкие писульки с пышной резолюцией: «за невостребованием адресата». Что мне остается в этой ситуации? Опять таки вспомнить мудрого Шоу? «наука всегда оказывается неправа. Она никогда не решит вопроса, не поставив при этом десятка новых». А нам и нужно-то было с тобой решить всего-навсего единственный сугубо наш личный вопрос: как же нам твою биоплазму совместить с моей «второй древнейшей»?
А может, ты права? Тебе ведь, дорогой Геннадий Александрович, уже тридцать девять, журнал давно сделал из тебя «лидера на побегушках», а ты еще этому радуешься!.. Знаешь, Милочка, при всех моих недостатках у меня есть одно бесспорно положительное качество: когда мне очень скверно (а сейчас как раз та самая минута), я превращаюсь в заурядного прагматика-реалиста, который все эмоции и ситуации способен расписать по пунктам и статьям — словно бухгалтер в годовом балансе. Так как же обозначится мой «годовой баланс» к сорокалетию?
Достижения: написал 5 научно-популярных книжек (шестая — о моем сумасшедшем турне по научным центрам Сибири и Дальнего Востока — тоже, можно считать, написана — осталось перепечатать набело, и договор с издательством в кармане); приобрел имя на ниве научной популяризации в «Мысли»; имею приличный московский кооператив; методом самовоспитания взрастил в своем характере коммуникабельность (уйма приятелей) и терпимость к чужой мысли (уважение героев своих книг и статей); почет и положение «лидера журнала». Пожалуй, все.
Прорехи: променял женщину (любящую, умницу, единомышленника) на портативную пишущую машинку.
Баланс: явно в пользу «Эрики». Хотя и портативная, хотя и наполовину из пластмассы... Уму непостижимо, когда эта бездушная тварь все перевесила, все по миру пустила...
Где-то я вычитал: в средние века в Японии существовал мудрый обычай (или даже закон). Художник, достигший к сорока годам известности, брал себе другое имя и начинал все с начала: жить, творить, любить. Мудрый обычай, верно, Милочка? И актуальный к тому ж...
Так что же мне делать, Милочка? Поступить в соответствии с обычаем японских художников? Средневековье, конечно, а может, в нем и есть истина?
Твой Г. Л.
Если я буду писать по служебному адресу — прямо на лабораторию: «Алатау, Средне-Азиатский университет...» — дойдет?»
VIII
«г. Москва, редакция журнала «Мысль и труд»,
т. Лаврову Г. А. (лично).
1. Копию вашего письма главному редактору журнала «Факел» я передала А. Колющенко. Он вашим объяснением удовлетворен.
2. Писать личные письма по служебному адресу неэтично: могут быть приняты за служебные. Передайте, пожалуйста, об этом и вашей коллеге — вместе с ее любезным уведомлением о родственности ваших натур (прилагаю).
Л. К. 10.Х.74».
«Алатау, Ср.-Аз. ун-т, лаб. биофизики, Кореневой.
Ув. т. Коренера!
Среди бумаг, которые я должна была прочесть утром, я обнаружила ваше письмо к Лаврову.
Пока он приводит себя в порядок в ванной, я вам объясню ваше заблуждение.
Вы слишком оромантизировали Лаврова. Он относится к числу тех мужчин, которым нужны всегда теплая постель, сытный обед и полная независимость от всех обязанностей, кроме тех, за которые платят деньги.
Я это знаю совершенно точно, потому что сама такая же.
А вас мне искренне жаль.
Богоявленская.
Владивосток, 3 фев. 74.
гост. «Тихий океан»».
IX
«Спасибо, Милочка, теперь мне ясно, откуда в южном Алатау оказался арктический циклон. Ну и стервь! Я подозревал, что она роется в моих бумагах, но чтобы обшаривать карманы!.. «Так называемые животные были отомщены, когда Дарвин прояснил нам, что мы — их братья». К этому мудрому замечанию Шоу я могу лишь прибавить свое безмерное удивление женским стоицизмом. Десять месяцев ты хранила гнусную богоявленскую писульку, копя на меня гнев божий! Вместо того чтобы прилететь в Москву и надавать этой самовлюбленной дуре по физии и мне, если того заслужил, ты выжидала еще один удобный случай, чтобы смешать меня с грязью? О, и ты дождалась — «Факел», сгори он в керосине, любезно учел твои чувства ко мне и дал-таки тебе повод выразить возмущение уже от имени целого коллектива! И все это, вместе взятое, называется женской гордостью... Да дурость это, а не женская гордость! Когда тебе говорят, что полюбил, что жить не могу — хоть на собственном галстуке вешайся, когда тебе на литературном русском языке, без всяких диалектизмов пишут, что страшно мне от этой любви к тебе... Страшно, понимаешь?..»